Странно, что я не помню, что именно заставило меня отвести взгляд от Эмми, потому что все остальное, что происходило в тот день, отпечаталось в моем мозгу навсегда, словно выжженное каленым железом. Возможно, это было что-то, что показывали по телевизору, а может быть, я засмотрелась на моего нового «тамагочи». Я повернулась к ней спиной только на минутку, но этого оказалось достаточно.
Я и не подозревала, что Эмми рядом нет, пока не раздался жуткий глухой металлический звук. Он был достаточно громок, чтобы у меня в животе возникло болезненное, тошнотворное ощущение, и я бегом кинулась вон из дома. Тогда-то я и увидела, что моя младшая сестренка лежит на подъездной дороге под маминой машиной. Из одного ее уха текла кровь. И вот так внезапно, в один миг, я снова стала единственным ребенком.
Я еще долго не могла понять, что это значит – умереть. Игрушки Эмми по-прежнему лежали на полках в ее спальне, на подушке по-прежнему виднелась вмятина от ее головы, ее лицо на фотографии по-прежнему улыбалось с подоконника в гостиной, но сама Эмми ушла. А потом до меня дошло: смерть – это навсегда. Яма в земле, маленькое тельце, прижимающее к себе ее любимого мягкого слоника, без которого она никогда не выходила из дома, тельце, лежащее, словно Спящая красавица, в маленьком белом гробу. Вот только эта Спящая красавица не проснется никогда.
После этого мне пришлось существовать дальше, и я перебивалась как умела. Мама с папой были слишком заняты, принимая меры и посещая группы психотерапии для родителей, потерявших своего ребенка, чтобы обращать хоть какое-то внимание на меня. Я помню долгие, болезненные паузы, когда мы ужинали, сидя вокруг стола, помню, как мама смотрела куда-то поверх моей головы, словно меня даже не существовало. Потом в школе за моей спиной начали шептаться, и я помню испуганные взгляды учителей, которые не знали, что мне сказать. После того момента я чувствовала себя так, словно я оказалась на другой частоте, словно радиоконтакт между мною и остальным миром прерван и я напрасно машу ему, находясь далеко-далеко, в какой-то другой галактике.
В то время я еще этого не знала, но, если бы все так и осталось, мне было бы намного, намного лучше. Но этого не произошло, потому что вскоре мама начала обращать на меня чересчур много внимания. Началось это с того, что она стала время от времени шлепать меня по ногам (и не потому, что я не слушалась или плохо себя вела, а потому, что маме так захотелось). А потом, очень скоро, шлепки переросли в сильные толчки и пощечины. Были и другие вещи – она то заламывала руку мне за спину, то вырывала мои волосы; а как-то раз она сжала мою руку ниже плеча и держала мое голое предплечье над носиком чайника, пока он кипел. А еще она меня обзывала – всякими гадкими нецензурными словами, которые мамам даже не положено знать.
Но хуже всего было нескончаемое ожидание… и попытки прочесть по маминому лицу, в каком настроении она сейчас пребывает. Я тщилась угадать это по шуму, который она производила, когда поднималась по лестнице; внимательно вглядывалась в каждую мышцу ее тела, пытаясь понять, не собирается ли она размахнуться и ударить меня. Я знаю, это звучит странно, но даже когда я ожидала удара, это все равно становилось для меня шоком.
Поначалу папа ругал ее за то, что она со мной вытворяла, но это происходило так часто, что через некоторое время он сдался. Раньше он был таким большим и сильным, но после несчастного случая с Эмми он превратился в худую серую тень, и ему стало наплевать – на все вообще. Наплевать на то, что мама делает мне больно, наплевать на то, что она кричит на него, на то, что она каждый вечер пьет вино, на то, что она превратила дом в свинарник и потеряла свою работу в банке. По мере того как время шло и ситуация в нашем доме становилась все хуже и хуже, я начала чувствовать, как все внутри меня съеживается и ссыхается, пока мое сердце не стало таким же маленьким и мертвым, как сушеная горошина.
А еще меня мучили кошмары. Кошмары, в которых я проваливалась в колодец и не могла выбраться из него наружу. Кошмары, в которых волки с пастями, истекающими пеной, гнались за мной по лесам. Я просыпалась по ночам с сердцем, бьющимся на скорости в сто миль в час, в сбившейся в комок постели, не понимая, где я нахожусь. Иногда я даже писалась в кровать.
Я знаю, что мама винит меня в том, что произошла Плохая Вещь. Уверена, что папа тоже, хотя он и делает вид, что это не так. И они правы, что винят меня в этом, потому что это была Только Моя Вина (даже если маме и следовало бы посмотреть в зеркало своей машины, прежде чем выезжать задом из гаража).