Когда время растворилось в закате, все мысли подернулись вечерней дымкой, весь мир застыл на время, накалив все чувства до предела. Два обнаженных тела, изможденных страстью, два сердца, уставших любить друг друга, и просто два человека, которым свойственно ошибаться.
Время неумолимо бежало вперед, солнце скрылось за многоэтажными домами, забрав с собой последнюю частичку тепла и света. Вокруг было тихо: за стенкой не шумели соседи, не лаяла их собака, ребенок не играл на трубе, как делал это вечерами. Ичиго лежал на боку, прижавшись грудью к спине Рукии, крепко обняв ее, водил носом по ее плечу и редко прикасался губами.
— Что ты делаешь? — чуть повернув голову в его сторону, Рукия тихо вздохнула.
— Не могу надышаться тобой, — прошептал Ичиго.
— Щекотно, — она слабо улыбнулась и снова прислонилась щекой к подушке. — На улице уже стемнело, Ичиго…
— Черт, как же быстро летит время, — он нахмурился и задумчиво провел пальцами по ее руке. — Останься.
— Мы должны поговорить, — Рукия прикусила губу. — Ты же знаешь, я приехала сюда за этим.
Куросаки измученно прикрыл глаза. Когда он ехал с ней сюда, думал так же. Но сейчас все изменилось. Ему были нужны не пустые разговоры, бессмысленное выяснение причин — ему была нужна она. Рядом. С ним. В постели. И плевать он хотел на Рендзи.
Ичиго с шумным вздохом поднялся и поставил ноги на пол, опираясь руками о края матраса, опустил в задумчивости голову и растрепал на затылке волосы.
— Нет, ты приехала сюда не за этим, — невесело усмехнулся и чуть повернул голову в ее сторону. — Иначе мы с тобой не трахались так, как это было несколько минут назад.
— Грубиян, — Рукия поморщилась и, повернувшись на спину, вытянулась во весь рост. — Ты очень изменился, Ичиго.
— Я уже предупреждал. Чего ты ожидала? — в его голосе прозвучало отчаяние.
— Ты хочешь казаться тем, кем на самом деле не являешься, — грустно улыбнулась, пробежавшись глазами по его сгорбленной спине.
— Давай не будем, Рукия, копаться во мне? — откинул голову назад и снова усмехнулся. — Ведь ты очень рискуешь остаться со мной до утра. И эта идея для меня очень соблазнительна.
— Ты хотел узнать, почему я ушла тогда, — Рукия приподнялась на локте и опустила глаза, прикусив в нерешительности губу. Было тяжело собраться с мыслями. То, что она хотела рассказать, просто так не рассказывают.
— Хотел. Но теперь. Теперь это имеет значение? — Куросаки повернулся к ней вполоборота и со скрытой надеждой взглянул на нее.
— Да. Я так больше не могу, — Рукия села, обняв колени. — Но я боюсь. Ты не представляешь, какая я трусиха. Тогда мне казалось, что отказаться от своей любви может только сильный человек, — спрятала за ладонями лицо и отрицательно покачала головой, — но это всего лишь слабость. И глупость. А сейчас внутри что-то щелкнуло. Теперь мне кажется, что ты как будто внутри меня, где-то глубоко в душе. Мне нужно рассказать тебе кое-что очень важное, и если ты не захочешь видеть меня, — ее губы искривились в некрасивой улыбке, — я пойму. Так тому и быть.
Ичиго хмуро смотрел на нее и чувствовал под ребрами тупую ноющую боль и тяжесть. В глубине души он боялся услышать правду, ему казалось, что после всего его сердце вывернет наизнанку.
— Я слушаю, — уверенно отозвался он, неосознанно скомкав пальцами простыню.
И Рукия, пересилив себя, погрузилась в прошлое. Воспоминания вырвались наружу звуками, которые проникли в сердца тех двух, что давно заперли свои чувства. Эти чувства вновь оживали — медленно, с трепетной нежностью, но болезненно. Одна тайна, скрытая в недосказанности когда-то по глупости, стала общей. Тайна, именуемая новой жизнью, ребенком Рукии, резанула по сердцу, дала звонкую пощечину Ичиго. На короткий миг его будто не стало, он будто выпал из времени, превратился в ничто. Только стрелки на настенных часах каждую секунду тихо щелкали, отсчитывая время. Этот звук отдавался в ушах насмехающимся эхом прошлого, болью потерянного времени и горечью этого настоящего.
Ичиго пришлось не сразу заметить, как Рукия соскочила с постели, босиком прошлась по полу и присела перед ним на колени, дотронувшись пальцами до его руки.
— Ичиго…
Он вздохнул, будто проснулся после глубокого сна, и посмотрел прямо в ее опустошенные глаза. Рукия была бледная, ее губы — покусаны им самим же, и сейчас в этот момент ему казалось, что она, такая красивая и хрупкая, принадлежит только ему.
— Поднимись, простынешь, — убитым голосом выдохнул Куросаки.
Рукия замотала головой и сжала его ладонь в руке.
— Почему ты ничего не говоришь, не осуждаешь и не кричишь на меня? Неужели тебе уже безразлично?
— Безразлично? — Ичиго удивленно приподнял брови. — Безразлично, твою мать, совсем, — зло вздохнул и заиграл желваками. Строго смотрел на нее секунд пять, а потом осуждающе покачал головой. — Нет, мне не безразлично. Ты… — очередной вздох. — Понимаешь, у меня сил нет, — взмахнул руками. — Думал, что хуже не может быть. Оказывается, может. И ты ушла только из-за ребенка?
Рукия опустила плечи и, совсем обессилев, медленно осела на пол, утвердительно кивнув. Ее темные длинные волосы спадали на одно плечо и прикрывали грудь. Она казалась фарфоровой куклой в темноте комнаты. Вечерние сумерки просачивались через окно, окружали ее, и Ичиго становилось за нее отчего-то страшно.
— Поднимись же с пола, кому говорю? — Куросаки дотянулся ладонями до ее лица и притянул к себе, заставив приподняться. Потом, ловко обвив талию одной рукой, усадил к себе на колени. — Дура, — тихо выдохнул он, большим пальцем погладив ее по холодной щеке. Рукия сокрушенно вздохнула и прислонилась лбом к его плечу.
— Дура, — согласилась она и обняла его. — И теперь не знаю, что делать. Кажется, я пропала.
— Почему ты не сказала тогда?
— Боялась твоей реакции, — носом уткнулась в шею и вздохнула. — Ты же не планировал заводить детей. Я помню наш разговор, Ичиго.
— Господи, Рукия, ты убиваешь меня все больше, — Ичиго прижал ее к себе и опустил голову. — Раньше я был идиотом, но не настолько, чтобы бросить тебя из-за ребенка, — замолчал, а потом добавил: — Я любил тебя.
Рукия широко раскрыла глаза и приподняла голову.
— А сейчас?
— А сейчас ты слишком разрываешь мне сердце, — Ичиго болезненно поморщился со слабой улыбкой на губах.
— Я все еще люблю тебя, — она погладила его затылок.
— Ты слишком жестока, Рукия, — Ичиго сжал ее запястье и оттянул от шеи. — Говорить мне такое, когда для меня все потеряно. Даже мой ребенок совсем не мой. Тебе это сложно понять?
У Рукии снова вырвался тяжелый вздох. Она отвернулась от него и выбралась из его объятий. В ее глазах застыли слезы, она не хотела выпускать их наружу.
— Я пойду, наверное, — стараясь не встречаться с ним взглядом, начала собирать с пола вещи. — Теперь ты знаешь. Это главное. И теперь нам можно не встречаться, ты согласен? — выпрямилась и замерла от ощущения его рук у себя на талии.
— Нет, не согласен, — тихо прорычал он около ее уха. — Я люблю тебя и очень хочу увидеть сына.
Из рук Рукии выпали вещи. Она накрыла ладонями руки Ичиго и прижалась к нему спиной.
— А вот теперь ты меня убиваешь, — тихо выдохнула она, почувствовав, как по щеке покатилась слеза. — Я хотела, чтобы ты ненавидел меня и дальше.
— Дура, — Ичиго наклонился и поцеловал ее в висок. — Так просто я от тебя не отстану.
Часто нам кажется, что мы держим все под контролем: учеба, семья, работа, дети. Создаем свой мир, зону комфорта, пытаемся удержаться на шатком мосту и идти вперед к цели. Но стоит лишь одной мелочи или случайности совершенно внезапно прорваться, как зона комфорта начинает меняться, а вместе с ней — наш мир. Идти по такому мосту становится трудно, когда ты стоишь где-то посередине, а падать вниз до головокружения страшно. Кто-то побежит вперед, кто-то — назад, а кто-то и вовсе упадет.