Вера подождала минуту, две, три. Звонить самой – позорно.
Но через пять минут все-таки набрала. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».
Понятно.
Вера открыла окно и высунулась наружу. Соседская Девочка – то есть бывшая девочка, а ныне сорокалетняя тетенька – неторопливо шла по Беговой аллее. Как будто специально медленно, чтобы Вера ее рассмотрела и убедилась, что это она.
Странно, что в этот момент она думает о Соседской Девочке – а не о… А не о чем? О чем должна думать не слишком молодая женщина, которая лет пять – причем какие пять лет! Главные, последние и решительные пять лет! С тридцати пяти до сорока! – встречалась с женатым мужчиной, и вот он наконец развелся – вот они наконец будут совсем вместе – и вот он позвонил ей из ЗАГСа и дрожащим голосом пролепетал: «Вера, я должен сказать одну очень важную вещь. Я уверен, что ты меня поймешь».
А потом и вовсе выключил телефон.
Что сказать? Что она должна понять? Ясно что. Сказать, что он не может уйти от жены. Сказать, что передумал разводиться, в самый последний момент. Потому что она… Что она? С ней прожита жизнь, она мать его детей, он все равно ее – ну хорошо, не любит, он не станет говорить такое обидное для Веры слово, – но чувствует неодолимые, неотменяемые обязательства… И чтобы она его поняла.
Вера вдруг подумала, что всё правильно. Черт! В смысле, о боже! Боже, как это смешно, глупо, недостойно, зависимо, унизительно так думать – она вспомнила, как одна не шибко грамотная – или шибко остроумная? – одна сотрудница говорила: «самомазохизм». Смешно, да. Но она правда так подумала и даже словами сказала в уме: «Если бы я была мужчиной, я бы никогда не ушла от женщины, с которой прожито почти четверть века, от которой у меня сын и дочь». Ну, дорогая, значит, так тебе и надо.
Тем более что она – то есть сама Вера – была моложе всего на четыре с половиной года. Ей сорок лет, а той, которая законная жена, мать детей и вообще скоро серебряная свадьба, – сорок пять. Шило на мыло. Овчинка выделки. За сто верст киселя хлебать. Он прав. Конечно, он прав, и его жена права, все кругом правы, кроме нее, потому что она – дура. «Гимназистка Вера захотела хер…» О господи! «А что? Ничего! Хереса стаканчик!» Это бабушка учила ее старинному школьному юмору. Рифмы-ловушки. «Раз английский шкипер налетел на три… А что? Ничего! Три подводных лодки!» Бабушке это рассказывала ее бабушка, ученица гимназии мадам Сыркиной в Минске. Боже! Она еще хихикает, она еще напевает гимназическую похабель столетней выдержки.
Нет, она неисправима.
Но она понимала, что эти хиханьки были всего лишь защитой от наползающего на нее ужаса. От унизительного чувства, что ее обманули, оскорбили, пять лет водили за нос, возили по квартирам приятелей, тянули с собой на конференции, один раз даже под видом помощницы, ассистентки-референтки, – страшно было: а вдруг какой-то юрист заговорит с ней на юридическую тему? – таскали по пансионатам, тискали у лифта…
Меж тем Соседская Девочка свернула во двор. Кажется, там была эта самая студия дизайна, где она преподавала.
Вера повернула голову направо. Был виден кусочек знаменитого дома на Беговой, ближе к Ленинградскому. «Дом-сороконожка», он стоял на высоких бетонных опорах-уголках, и этих ножек было ровно сорок, Вера сама считала. Они вместе с Соседской Девочкой обошли все это пространство, загибая пальцы и побаиваясь, что ножки подломятся и дом упадет. Им было лет по десять. Вера побаивалась, а Соседская Девочка ее успокаивала. Дом построил архитектор Андрей Меерсон.
Соседская Девочка ходила в художественную школу на улице Красина. Там была учительница Катя Меерсон, Екатерина Андреевна, дочка этого архитектора. Красивая, темноволосая, вся такая нежная и добрая. Потом она пришла в обручальном кольце (так и было сказано – «в кольце») и сидела, выставив руку с кольцом перед собою, перед своим красивым нежным смуглым лицом. Потом уехала – говорили, что в Америку, навсегда.