– Наверное, конечно, вы в принципе правы. Но… Но лучше я накоплю себе на старость. Я уже коплю, между прочим. И вообще! – вдруг вспыхнул он. – Может, я рано умру, не доживу до старости! Может, война будет, все говорят! А в ноябре мы с ней собирались на Маврикий. Понырять. Но не в этом дело. Я понимаю, такой случай. Но при чем тут чужие пеленки – и я?
– Ни при чем, – сказал я. – Конечно, ни при чем.
– Вы меня понимаете? – обрадовался он.
– Нет, – сказал я. – Но ничего страшного.
слеп этот мир; немногие в нем видят ясно
ДХАММАПАДА
Приятель дал мне почитать «Дхаммападу» в академическом издании 1960 года – были такие книжки в черных переплетах, серия называлась «Памятники литературы народов Востока».
Прочитал. Несу отдавать. Договорились внутри метро «Белорусская-радиальная», у первого вагона к центру. В восемь вечера. Ну, без четверти восемь схватил книгу, «Дхаммападу» эту самую, и помчался к метро. Дворами пошел – я тогда жил на Скаковой улице, десять-пятнадцать минут до метро. Был примерно 1976 год.
Примчался, сую руку в карман – и вижу, что надел не ту куртку. Карманы пустые. Батюшки! И назад бежать поздно. А пятачка нет. Все карманы обшарил – нет. Стал просить у людей, которые идут к турникетам. Сначала развязно: «Девушка, подарите молодому человеку пятачок». Потом серьезно: «Прошу вас, выручите пятью копейками». Потом жалобно: «Помогите, пожалуйста, дайте пять копеек, оказался в безвыходном положении».
Никто не откликается. Отворачиваются и убыстряют шаг.
Оглядываюсь.
Рядом с кассами, чуть в сторонке, стоит очень интеллигентного вида мужчина с бородкой, читает чуть ли не иностранную книжку в мягкой обложке, вроде Агаты Кристи. Я к нему. Долго уговаривал. Честно рассказал, в чем дело. Сообразил, что мой друг внизу даст мне пятачок, и, если этот человек простоит еще хотя бы пять минут, я поднимусь и отдам ему долг. Он молча меня слушал, потом оглядел с ног до головы, равнодушно улыбнулся и покачал головой.
Тогда я подбежал к контролерше, рассказал о своей беде, и она меня тут же пропустила.
Ну, внизу я отдал уже слегка заждавшемуся приятелю его книгу, эту прекрасную «Дхаммападу», мы, сидя на мраморной лавке, чуть поболтали в паузах между поездами, попрощались…
Но не в том дело.
А дело в том, что буквально завтра мне надо было идти в Госкино встречаться с неким киноначальником среднего звена. По поводу сценария художественного фильма, который я тогда писал.
Вхожу в комнату, и мне навстречу из-за скромного конторского стола поднимается он. Тот самый. Который не одолжил (хорошо, не подарил) мне пятачок, несмотря на все мои убедительные просьбы.
Кажется, он меня узнал. Но не подал виду.
Я тоже виду не подал, разумеется.
Ибо сдержанность тела – хороша, сдержанность речи – хороша, сдержанность мысли – хороша, сдержанность во всем – хороша («Дхаммапада», XXV, 361).
дом с крашеными наличниками
АФГАНОЧКА
– Ты чего ночью ворочалась? – спросил утром Николай Сергеевич.
– Сон приснился, – сказала Анна Ивановна.
Встали. Николай Сергеевич сделал зарядку, то есть помахал руками и поприседал. Анна Ивановна тем временем сварила манную кашу на молоке, сняла варенье с полки и поставила на стол, заварила чай.
Сели завтракать.
– Сон приснился, – вдруг сказала Анна Ивановна. – Как будто мы с тобой, Коля, поехали в детдом, ребенка усыновлять.
– Еще чего! – Николай Сергеевич даже поперхнулся чаем.
– Да это ж сон, ты что! Сон! – она махнула рукой и замолчала.
Николай Сергеевич откашлялся, отхлебнул чаю и спросил:
– Ну а дальше что?
– А дальше мы, значит, приехали, нас какая-то женщина, вроде воспитательница, ведет, коридор длинный, а дом деревянный, деревенский длинный дом, почти как барак.
– В деревне не бывает бараков, – поправил Николай Сергеевич.
– Ой, ну какой ты! Длинный такой дом. Деревянный. С наличниками. Они крашенные в синий цвет. Синий-синий. Стенки все темные, коричневые, а наличники синие… Идем, значит, по коридору, и вдруг навстречу девочка. Лет пять. Худенькая, темненькая, загорелая такая, а глаза синие-синие… Яркущие. Вот как те наличники. Она мне так понравилась, я ее руками сгребла, к себе прислонила, она личико на меня подняла, глазки синие, я ее спрашиваю: «Как тебя зовут?» – а она молчит. Я воспитательнице говорю: «Чего она молчит?» А она говорит: «Она по-русски едва-едва, она нерусская, она афганочка. Возьмете?» Мне как-то неудобно стало, я к тебе поворачиваюсь, а тебя рядом нет.