— Так нечестно, Свердлов. Я даже не дорассказал еще.
— Ну, дорасскажи, — вяло предложил Степан.
Он допил чай и посмотрел на усы Полежаева. В свете солнца из окна они слегка топорщились и светились, как волшебное руно. В окне была видна плохо прокрашенная крыша соседнего здания, с ржавыми антеннами и голубями. В чашке осталось несколько чаинок.
Неужели все эти годы он носит накладные усы?
— Так неинтересно мне стало рассказывать! — неожиданно вспылил собеседник. — Это даже не «нечестно». Это — сюрреалистично. Я же тебе только рассказал про то, что было пятнадцать лет назад. Ты же получил от меня пятьдесят процентов информации! Да какие там пятьдесят — меньше! Это все равно, что я начал фразу: «Рано утром, в теплый солнечный день, Маша пошла к…» А ты сразу: «…к Андрею». Хотя о существовании самой Маши узнал минуту назад.
Полежаев вскочил со своего места и сделал несколько возбужденных шагов, потирая ладони, а потом навис над плечом гостя:
— Как ты это делаешь, а? Это же уму непостижимо! — Он выпрямился и вновь принялся вышагивать. — Как будто все отгадки у тебя уже в голове. Как будто преступления эти ты и придумал. А мы тут как шуты над ними бьемся. Знаешь, сколько у меня людей задействовано? Да и тогда, пятнадцать лет назад, не меньше. И каких людей — умницы, как один! Виртуозы. Ты моих ребят знаешь. Один Путько чего стоит! Причем в их распоряжении что хочешь: фотографии, картотека, отпечатки, Интернет, оперативная связь. Да сами пострадавшие, наконец! И все одно до истины докопаться не могут. А тут этот хрен моржовый, извини за выражение, будет хуже, бац, нога на ногу, еще до середины не дослушал, чай не допил, а уже… — еще подлить, спрашиваю? — уже знает!
Степан слушал, закрыв глаза. Ему настойчиво казалось, что за его спиной бегает возмущенная девчонка-малолетка с не до конца прорезавшимся голосом и изо всех сил старается говорить по-взрослому. Ему подумалось: а вот повернись он сейчас и увидь девчонку на самом деле. Обыкновенную такую девчонку в джинсах с мобильным телефоном и брелком на рюкзаке. Только с усами и привычкой говорить «будет хуже». Будет ли это свидетельством того, что мир такой, каким мы его хотим увидеть? Или того, что у самого Степана приемник барахлит? Или…
— Ну, вот ты и дорасскажи. И покажи фотографии, показания, что там у тебя еще есть? Все доставай. Может быть, я ошибаюсь.
— Конечно, ошибается он! Когда ты последний раз ошибался…
— Ты мне, Сергеевич, расскажи все, не спеша, а я тебе за это и адрес дам.
— Адрес? Его адрес?
— Его.
— Но это же не-воз-мож-но. Вы видели такое? — Полежаев повернулся к полке с макетами черепов, поврежденных разным видом оружия, и всплеснул руками. — Это все равно, что ты не просто добавил: «Маша идет к Андрею», а: «Идет к Андрею делать математику!» Но как? Как ты это делаешь? Степа, сходи к врачу. Я тебя как друг прошу: встань на лечение. Пусть тебя вылечат, и бог с ними, с нераскрывающимися делами. Мы сами как-нибудь…. Это же сугубо ненормально: ты знаешь адрес подозреваемого, о котором услышал пять минут назад!
— Ну, положим…
— Не перебивай! Пусть у тебя большой опыт. Пусть тебе просто везет. Пусть это совпадение я тебе рассказываю про дело, с которым ты до меня познакомился. В это все можно поверить один, ну, максимум два раза!
Полежаев перевел дух и хрустнул плечами.
— Но это — симптонимично! И писать переставай, Степка, хотя бы на время. А то скоро тебя будет вообще не спасти.
— Угу. Будет хуже.
Полежаев схватил стул и сел напротив Степана, положив руки на спинку.
— Действительно, Степа, не было у бедняжек ничего общего, кроме одного: все они рано или поздно были знакомы с неким Громовым. Алексеем Павловичем. Знакомы близко, ну, ты меня понял. Мы покопались, и выяснилось, что как раз после знакомства с этим субчиком болезнь и появлялась. Не сразу, но появлялась. Правда, как выяснилось, общался он и с другими девицами. Но их почему-то не отравил. Ну и как ты сам догадываешься, нам бы его в работу, ан нету! Исчез. Сбежал. Во всероссийский давали, в Интерпол — все бесполезно. Ну а что, страна-то большая! А мир еще больше. Я даже грешным делом подумал, что «эти» его в оборот взяли. Ну, испарился человек, и все тут!
— Правильно подумал, Геннадий Сергеевич. По-моему тоже: взяли.
— Да? — Геннадий Сергеевич выпятил губу. — Ну, когда к «этим» в работу попадаешь… Одним словом, прекратились покушения, закрыли мы дело, а что поделаешь, главный подозреваемый в бегах, а недавно…
— Все началось заново.
— Угу. Может, коньяку рюмашку? У меня есть. Ну, тебе виднее. Тогда еще чашечку?