В один из таких моментов, когда я расчувствовался до того, что зачесалось вокруг глаз, загремела наружная цепочка и засов по-мясницки лязгнул в неурочный час. Это могло означать только одно — свершилось! Я ласково уставился на негра. Глаза у меня в тот момент были полны добротой, как у коровы, которую доят.
— Тебя выпускают под залог, придурок, — прохрипел охранник, давая мне самый что ни на есть последний подзатыльник. — Фак!
Шутка мне не понравилась. Еще меньше мне понравилось, что это и не была шутка. Ошарашенный, через каких-нибудь полчаса я стоял на улице, теребя в руках визитку адвоката и свои личные вещи, которые занимали в пластиковом пакете самое дно. Воздух свободы вперемешку с мелким холодным дождем был очарователен. Худшего случиться просто не могло.
Я стоял на серой пустынной улице, на задворках незнакомого мокнущего под дождем городишки, и мне было совершенно все равно, куда идти — направо, налево, а может быть, просто остаться под козырьком и проторчать здесь до тех пор, пока надо мной не сжалятся и не возьмут обратно.
Какая гадина внесла за меня залог? От невозможности дать ответ в голове у меня создалось неприятное тяготение. Все произошло так неожиданно, что я просто не додумался спросить о главном.
И вдруг я увидел ответ.
На другой стороне улицы, наискосок, сквозь серую мглу дождя, почудился красный мазок. Я двинулся в его сторону, прислушиваясь к себе. Ерунда, конечно, но нужно убедиться. Ноги шли сами собой. Потом сами собой побежали.
Когда до красной спортивной машинки оставалось не больше двадцати метров, она уркнула мотором и уплыла по блестящей пузырящейся мостовой.
— Скотина… — прошептал я первые попавшиеся слова благодарности, моргая от воды, которая затекала в глаза.
Я мысленно схватил булыжник и всадил его в заднее стекло размашистым броском. Стекло, ухнув, приняло камень и осыпалось внутрь. Тоже мысленно.
Когда подфарники утонули в конце улицы, я очнулся и бросился к дверям тюряги. Вряд ли до меня кто-нибудь ломился в эти двери с такой настойчивостью.
— Кто внес за вас залог, говорите? — Служащий в очках на кончике носа полез по своим бумажкам, как краб.
— Да, кто? — рявкнул я, гораздо громче, чем следовало в тихом месте.
Я весь успел промокнуть и чувствовал себя гадко. К тому же что-то мне подсказывало, что лучше бы было не дожидаться ответа на свой вопрос.
— Хочу отблагодарить товарища… — Я отлепил волосы ото лба и вытер капли с носа. — Памятник ему хочу поставить, тля, извиняюсь, вырвалось. Небольшой такой, может, барельеф всего лишь… На стенку!
— Сейчас… Сейчас… — Бюрократ медлил как будто специально. — Барельеф, хе-хе. Прошу здесь не выражаться… Оно же здесь, ваше досье, было. На видном месте лежало… Гм, гм. Двадцать штук — деньги немалые. За такого… Извините, я хотел сказать, что мне бы как раз эти двадцать штук очень даже не помешали. В аккурат этаж достроить хватило бы… Вот оно!
Он положил перед собой розовый лист и указательным пальцем придвинул очки к переносице.
Двадцать штук! У меня перехватило дыхание. Не может быть! Кто-то внес за меня двадцать распрекрасных штук! Мистика. Меня разыгрывают! Внести двадцать штук бакинских и даже не явиться, чтобы полюбоваться на мутную эмигрантскую слезу в моем левом глазу. Я тебе повешу барельеф. Ну же, кто ты?
— Залог за вас внес господин Шарль Дюкруа, — по бумажке прочитал служащий.
Подозрение, что Квасьневский играет роль, укрепилось во мне с первой же минуты, проведенной в кабинете адвоката.
Во-первых, роскошь самого кабинета. Вряд ли всем эмигрантам без роду и племени предоставляют юридическую защиту с пахучими кожаными креслами, огромным во всю стену окном с видом на парк и фотографиями в рамках из дорогого дерева, где защитничек позирует с сильными мира сего.
Во-вторых, поведение самого хозяина мест. Он принял меня с распростертыми объятиями, как блудного сына, мягко пожурил, явно любя…
Адвокат оказался стар, но бодр. И невероятно подвижен. Он совершал массу ненужных движений в минуту полезного времени, это завораживало.
Я пытался сосредоточиться на его словах, но куда там: передо мной появлялись и исчезали подошвы ботинок Квасьневский листал толстые тетради, с хрустом вырывал страницы, сдувал пыль с лампы, булькал минералкой и стучал кулаком. Корзина для мусора находилась в дальнем углу кабинета за моей спиной. Старикан непрестанно туда что-нибудь запускал. При всем при этом он говорил, говорил и говорил, так что его голос начинал существовать отдельно от беспокойного тела, как перевод Гоблина существует в голове слушателя вне оригинальной звуковой дорожки.