— А очки? Зачем очки?
— Пробуждение бывает внезапным. Если он очнется днем, то после многих недель, проведенных в темноте, яркий свет может причинить боль.
Вот все и объяснилось, — с облегчением промелькнуло в голове Полежаева, — точнее, почти все.
— Вот оно, капиталистическое здравоохранение! — вдруг с надрывом воскликнул Хабибуллин, и Вилена вздрогнула. — Беднягам, вот как этот, совершенно невозможно оказать квалифицированную помощь. А в платных палатах, — Хабибуллин опять перешел на шепот и кивнул головой куда-то в неопределенность, — один койко-день обходится в половину моей зарплаты. Ну, официальной, я имею в виду…
— Я так и не поняла, зачем вы нас пригласили? — спросила Вилена. Она нахмурилась и скрестила руки на груди. — Не люблю я больницы эти и когда вот так вот неподвижно лежат. Топор опять же… очень некстати!
— А я, кажется, догадываюсь… — пробурчал Полежаев.
— Позвольте, я сам объясню Вилене Николаевне. Все очень просто, вы являетесь единственными близкими людьми Степана. Вы должны дать согласие.
— Согласие? Но на что? — Вилена передернула плечами и, не отдавая себе отчета, поправила под кофточкой бюстгальтер.
— На эвтаназию, — ответил за врача Полежаев. — Он так может пролежать годами, а стоит это дорого, так ведь, доктор?
— Так. Речь идет не о согласии как таковом, а, скорее, наоборот. — Он поправил что-то в носу пациента. — Я просто хотел узнать, нет ли у вас возражений, — он сделал ударение на «возражений», — каких-нибудь веских причин, о которых я не знаю и которые остановили бы нас от этого шага. Кроме вас двоих мне просто некого спросить. Для вашего сведения: решение уже принято в принципе.
— Мне жалко, конечно, — безразлично сказала Вилена, — но если действительно никак его нельзя разбудить, то ему, наверное, и разницы никакой нет… Ой, что это?
Странная музыка донеслась из двух огромных музыкальных колонок, которые размещались на разделочном столе и почему-то ускользнули от внимания гостей.
Странно… Их же там не было минуту назад! — мысленно опешил Полежаев, но вслух ничего не сказал.
Музыка напоминала мелодичное гудение, наподобие ветра за окном. Такой звук можно издавать носом, если держать при этом рот открытым и воспроизводить конкретную мелодию.
Хабибуллин схватил дистанционный пульт со столика на колесах и направил его на пульт в изголовье Степана. Замигали треугольник и слова «идет запись».
Полежаев проследил за двумя ярко-желтыми проводками, которые выходили с задней части колонок, спускались с разделочного стола на пол, соединялись воедино и бежали по полу до кровати пациента, затем поднимались к лицу Степана и присоединялись к прозрачному клювику, который был вставлен коматозному в нос.
От удивления издатель зажмурился и потряс подбородком, но ничего не спросил.
— Мое хобби, — мило потупившись, пояснил Хабибуллин. — Слушаю звуки тела. Сейчас должно прекратиться…
Странная музыка действительно прекратилась.
— Послушайте, как красиво!!! — Хабибуллин начал манипулировать дистанционной. — Вот это сердце…
В помещении низко и редко забухало. От вибрации задрожали колбы в штативах.
— А это кровеносные сосуды…
Хабибуллин добавил к буханью сердца перелив, почти журчание флейты.
— Если вы любите индустриальное техно…
Врач наложил ворчание кишечника.
— Здорово, правда? Нос — это мое последнее открытие. Невероятно красиво! Непревзойденный звук. Человек в коме выдает мелодии, которые никогда не снимешь у спящего или занимающегося на тренажере. Здесь все спокойнее. Лаундж. Собираюсь издавать диск.
Врач отключил все остальные звуки, оставив только нос.
Несколько секунд все, замерев, слушали носовую симфонию.
Наконец Хабибуллин прочувственно закрыл глаза, медленно, как оттаявший принц, встрепенулся, повернулся к Полежаеву и спросил:
— А вы что скажете, господин Полежаев?
— Согласен. Красиво.
— Я не об этом.
— Ах! Ну, если бы мне доверили вынести вердикт, я бы, безусловно, сказал «нет». Если есть хоть какой-то шанс, что этот Сверлов, то есть Свердлов, когда-нибудь проснется и напишет «Войну и мир», то его надо использовать. С другой стороны, я понимаю, если у больницы нет средств бесконечно поддерживать жизнь в этом теле, а денег не хватает, чтобы, скажем, принять роды или вырезать аппендицит, то приходится преклониться перед логикой обстоятельств. Но, повторяю, я не «соглашаюсь», а, как вы сами сказали, «не высказываю возражений».