Все трое невольно повернулись в сторону неподвижно лежащего Степана, а потом посмотрели на колонки, из которых полилась вдруг более напряженная музыка.
— Эт…т…а его голос? — полуутвердительно прошептала Вилена.
— Его… — также шепотом ответил Хабибуллин.
Полежаев криво усмехнулся, оттянув правый уголок губ, и скрестил руки на груди.
Буду слушать стоя, — про себя решил он, — так бред лучше воспринимается.
— Только выключите нос, мешает слушать!
Конечно, после этой встречи лететь на самолете в Россию было равнозначно самоубийству.
Поэтому я и полетел.
Пока самолет разбегался, вибрируя всем корпусом, я зажмурился и вцепился в подлокотники мертвой хваткой.
Обошлось. Аппарат взмыл в небо, проткнул облака и повис над мохнатым полем, сияющим в лучах первозданного солнца.
Я почти сразу заснул. По-видимому, это была реакция организма на пережитое напряжение.
Мне снилась какая-то белиберда. Что-то вроде того, что человеческое тело растянуто во времени на длину его жизни. Это как если бы с момента рождения каждую секунду или даже каждую долю секунды у человека появлялся двойник, да так и оставался в прошлом. Сколько прошло секунд — столько народилось двойников. Любое движение состоит из набора этих двойников. Получается такое допотопное кино, когда движение создается быстрым перелистыванием страниц. Человек заскакивает в метро, и это как набор кадров, которые прокручены так быстро, что получается движение. А на самом деле на перроне остался тот же самый человек. Остался он же, размытый в своем прыжке в открытую дверку вагона. И по всей длине его поездки от «Каширской» до «Краснопресненской» размазан. И в полете над облаками размазан на тысячи километров. И стоит только захотеть и можно вынырнуть в прошлом, еще до посадки в самолет, при прохождении паспортного контроля, например, или в тот момент, когда отсутствующая фаланга сама надавила на курок… Стоит только научиться — и можно «выныривать» в том или ином двойнике. И все движения с момента появления человека на свет и до момента погружения в могилу так же вот записаны в слоях. И если взять срез человечества в ту или иную секунду прошедшего времени…
Крушение произошло при посадке в Шереметьево. Одно из шасси не раскрылось. Как выяснилось впоследствии, заедание шасси не отразилось на пульте управления полетом, и пилот беспечно произвел посадку.
На бешеной скорости самолет заскрежетал брюхом по гудрону, брызнул искрами, как поливочная машина в старых фильмах, вмиг нагрелся от трения, завалился, оперся о крыло, которое подломилось с какой-то легкой готовностью (я видел это в иллюминатор), и смялся, будто был сделан из фольги.
Ремень безопасности врезался мне в живот, сжав внутренности до невозможности, как содержимое закрытого тюбика, я успел подумать, что, конечно же, он не мог ошибаться, если пошел на такой отчаянный шаг и встретился со мной лицом к лицу, ведь это все уже случилось с ним, хотя как же это могло случиться с ним, если он все еще был живой там, в туалете, значит, и я останусь живым, иначе что же такое получается… а еще, что неплохо бы как раз «вынырнуть» сейчас там, в туалетной комнате, когда меня всего наполнило Любовью, или еще раньше, по приезде в Канаду или… но затем все погасло, как будто кто-то просто мягко нажал на выключатель.
Сколько продолжалась пустота, мгновение или гораздо больше, я не знаю, потому что меня в ней не было, это она была во мне, и времени в ней не было, и размазанных движений не было, и вообще, то, что это была пустота, я понял, только выйдя из нее.
Было ли мое тело впрессовано в салоне развороченного самолета среди сотен других, или его уже изъяли, проделав сваркой дыру, а может быть, его выносили на руках по трапу, осторожно, хрупкое, как пергамент, или уже везли на сигналящей во всю дурь скорой помощи — откуда мне знать, что там со мной происходило до того мгновения, когда в пустоте прорезалась точка.
Точнее, это не точка прорезалась, а мое сознание, но мне-то показалось, что вдруг в абсолютной темноте я увидел точку. И как только я ее увидел, она больше никуда не пропадала, а становилась все смелее, все ярче. Чернота вокруг нее сделалась менее черной, по ней как бы прошлись прозрачные лучики, раздвинув ее. Свет становился все ярче и ярче. Я подумал, что ничто другое, кроме света, в черной пустоте появиться просто не может. Я уже думал.
А свет стал ярким, дневным, на точку стало больно смотреть, она выросла до размера солнца в белом небе, и я поспешно надел солнечные очки, бегло глянув на себя в зеркало заднего вида.