Он не стал читать мораль. Не стал говорить о чести, долге или светлом будущем. Он говорил с ним как с равным - грубо, без сантиментов, на языке силы и выгоды, который Гэвин понимал прекрасно. И в этом не было снисхождения. Было холодное, почти циничное признание: Ты достаточно дерзок, чтобы быть полезным. Хватит ли ума это понять?
Хэнк развернулся и ушёл, оставив Гэвина на парковке с отпускающим его патрульным. Ни штрафа, ни ареста. Только трезвый, отрезвляющий расчет и неожиданный шанс.
Именно так, без фальшивых восторгов и пустых обещаний, Гэвин Рид и решил, кем он станет. Он поступил в академию не чтобы «спасать людей». А чтобы однажды иметь тот же вес, ту же власть - решать. Чтобы встать плечом к плечу с тем, кто в тот вечер говорил с ним на одном, жёстком и понятном языке
А потом случилась та трагедия. Смерть Коула. И Хэнк, этот утес, эта скала, - рассыпался в прах. Он не сражался с горем. Он сдался ему без боя. Депрессия, бутылка, бесконечные выговоры, скандалы в барах, прогулы. Департамент, храня верность старой дружбе и былым заслугам, терпел. Ждал, когда он «оприходуется». Но Хэнк лишь глубже забивался в свою раковину из скотча и алкоголя, методично уничтожая в себе всё, чем Гэвин когда-то восхищался.
И это восхищение медленно, капля за каплей, превращалось в нечто другое. Сначала - в жалость. Потом - в раздражение. А затем - в яростное, бессильное презрение. Гэвин ненавидел его не за прошлое. Он ненавидел его за слабость. За то, что все, включая его самого, мирились с этим падением. За то, что его кумир позволил себе сломаться и не пытался даже встать. Эта ненависть стала топливом, едким и горьким, на котором Гэвин выстроил собственный стиль - агрессивный, циничный, бескомпромиссный. Он стал антиподом тому, каким был Хэнк в расцвете сил, и в этом было своеобразное мщение.
А потом появился Коннор. Пластиковый щенок, который сделал то, что не удалось никому из людей - вытащил Хэнка со дна. Заставил снова бриться, носить чистую рубашку, делать свою работу блестяще. И видя, как его бывший герой возвращается к жизни, Гэвин испытывал не облегчение, а еще большее раздражение. Получалось, что слабое, искусственное создание оказалось сильнее всех их, сильнее многолетней дружбы и человеческого участия. Старые, довоенные взгляды на андроидов как на вещи лишь укрепились в нем, окрасившись личной неприязнью. После Революции ему пришлось прикусить язык и формально соблюдать новые законы, но привычка язвить, отводить душу в колких комментариях осталась. Она стала его броней, единственно приемлемой формой общения с этим новым, непонятным миром и с тем, кого он когда-то боготворил, а теперь презирал всей душой.
Их сотрудничество висело на трех ржавых гвоздях: разочаровании, ревности и выгоревшей до пепла неприязни. Они знали друг друга насквозь. Хэнк до сих пор видел в угловатых движениях Рида тень того цепкого пацана, а Гэвин в каждом жесте Андерсона считывал распавшуюся легенду. Теперь они были кривыми зеркалами, в которые противно было смотреться, потому что отражали не чужое, а собственное падение.
Но годы упрямая штука. Тысячи совместных дел, перестрелок, бумажных волокит и ночных допросов выковали между ними слепой, почти инстинктивный алгоритм. Их диалог был ритуальным шипящий обмен ядом, поверх которого, как по параллельным рельсам, мгновенно передавались точные данные и приказы. «Идиот» означало «понял». «Придурок» - «исправляю».
Это был токсичный, изношенный до скрипа механизм, но все его шестерни, отполированные временем и взаимным раздражением, сцеплялись идеально. И сейчас, в этом проклятом ангаре, где пахло смертью и чужими технологиями, механизм работал без сучка, без задоринки. Оскорбления экономили время на пустые вопросы, старая злоба заменяла необходимость в доверии. Они ненавидели друг друга. И поэтому работали как единый организм.
Первые, самые очевидные улики уже упаковывались в контейнеры с монотонным щелчком защелок: разномастные инструменты, пробирки с образцами тириумных подтёков, личные вещи жертв, тщательно упакованные в прозрачные зип-пакеты. Работа была тягучей, рутинной, разбитой на сотню мелких протокольных действий. И именно в этой размеренной, почти медитативной последовательности Коннор чувствовал себя наиболее полезным и… уместным. Здесь не требовалось спонтанных эмоций, только точность, терпение и безошибочное следование алгоритму. Он методично сканировал каждый квадратный сантиметр пола, фиксируя микроскопические частицы, в то время как Хэнк ворчал на кого-то по рации, а Гэвин отдавал резкие, отрывистые распоряжения своим людям у входа.