Но за стенами этой политической организацией продолжала кипеть та самая, уникальная жизнь. На территории бывшего павильона цветоводства теперь размещалась открытая мастерская, где андроиды учились создавать физические объекты - мебель, инструменты, произведения искусства, - заявляя право не только на мысли, но и на материальное творчество. А по вечерам с импровизированной сцены на площади лилась та самая музыка - живой, пульсирующий гибрид. Звук старого акустического пианино, найденного на свалке и отремонтированного, сплетался с глубоким электронным гулом, созданным прямым подключением к звуковому процессору. Это была музыка идентичности, и она звучала как гимн нового народа, который не просил, а заявлял о своем месте в мире.
Таким был Детройт сегодня. Город, разрывающийся между старыми законами и новой реальностью. И в этом городе, в своем кабинете, детектив Коннор - бывший девиант-охотник, а теперь ключевая фигура в диалоге между полицией и Иерихоном - балансировал на самом острие. Он был мостом, и он чувствовал, как доски этого моста с каждым днем становятся все более хрупкими, пока его собственное отражение в затемнённом стекле окна еще ясно говорило ему: «ты - Коннор». Но за этим уже мерещилась тень вопроса: «А кому ты принадлежишь?»
Коннор наблюдал за этим миром из окна своего… их… кабинета в отделе по «межвидовым преступлениям» (так теперь официально называлось их подразделение). Его взгляд скользил по улице: женщина-человек, смеясь, поправляла шарф андроиду-спутнику; дальше, у входа в магазин, пожилой мужчина с ненавистью плевал в сторону такой же пары; уборщик-андроид, чья модель была создана для сервиса, а теперь носила на груди значок профсоюза, методично сметал снег.
Он сам стал частью этого пейзажа. Не символом, не иконой, как Маркус, а чем-то более приземленным - рабочим механизмом системы. Консультант. Связующее звено. «Пластиковый мост», как язвил детектив Гэвин Рид.
- Опять в окно уставился? Данные по делу о краже компонентов с завода «Киберлайф» сами себя не проанализируют.
Хэнк Андерсон, завалив ноги на стол и попивая что-то из кружки с отколотой ручкой, смотрел на Коннора не строго, а с привычной усталой отеческой нежностью, тщательно маскируемой под раздражение. Их кабинет был крошечным островком хаоса посреди стерильного здания: ворох бумажных дел (Хэнк наотрез отказывался переходить на полный цифровой учет) и вечный запах старого кофе, дешевого дезодоранта и… чего-то металлического, что всегда витало вокруг андроида.
- Я анализирую паттерны уличного движения, лейтенант. Предсказание конфликтов на 12% эффективнее их последующего разрешения, - отозвался Коннор, поворачиваясь. Его движения были плавными, но уже не идеально механическими. В них появилась легкая, едва уловимая человеческая непрактичность - лишний взмах рукой, наклон головы, задерживающийся чуть дольше необходимого.
- Предсказатель хренов. Мне бы с текущими разобраться. И отнеси уже эти файлы Фаулеру. И скажи, что если он снова пошлет нас на разбор драки в тириум-баре, я его лично… - Хэнк махнул рукой, закончив мысль универсальным жестом.
Их отношения, отточенные годами, давно вышли за рамки служебных. Коллеги на станции порой подтрунивали над Хэнком: «Что, опять сынок на обед не выпустил?» или «Андроид-то твой, Андерсон, доклад пишет аккуратнее твоего! Прямо гордиться надо!». Хэнк, старый вредный волкодав, в ответ лишь хмурился и бурчал что-то невнятное. Но - что все замечали - он никогда не отрицал эту неофициальную, сыновнюю связь всерьёз. Потому что в глубине души он уже давно принял Коннора как своего.
Особенно ясно это стало после революции. Коннору, бывшему «охотнику на девиантов», было некуда податься: среди людей он вызывал страх, а многие в Иерихоне, получив свободу, смотрели на него с недоверием и болью, помня его прошлую роль. Бросить его на улице Хэнк не мог - да и не хотел. Так Коннор оказался в его доме, сначала на правах временного гостя.
Хэнк начал с малого: выделил ему угол в гостиной - собственное кресло, прикроватную тумбочку для личных вещей. Это был жест, говорящий громче слов: «Ты не вещь, у тебя есть своё место». Со временем «временное» стало постоянным. А когда накопились средства, Хэнк предложил переоборудовать заброшенный пристрой (бывший гараж) в полноценную комнату. Теперь у Коннора была своя личная территория с видом на сад, где он мог обретать покой.