Блины
– Мы можем позавтракать без компьютера? Ты думаешь, мне приятно печь блины, когда ты сидишь там, общаешься черт-те с кем?
– Опять блины с дерьмом, – все еще прокручивал я в голове странный сон. Такое прекрасное утро, зачем надо все испортить? Ну, давай я сам их испеку, если тебе так сложно. Ты из всего делаешь проблему.
– Дай мне хоть в этом почувствовать себя творцом, – смахнула Фортуна очередной блин со сковородки в аккуратную стопочку ему подобных.
– А я что не даю? Неужели это так сложно, сделать приятное и не настаивать на том, что ты его сделал, и чего тебе это стоило. Ладно, иди сюда, я тебя поцелую.
– У меня руки в муке.
– Зачем мне руки для поцелуев?
– Вместо аперитива.
– Теперь я понимаю, почему некоторые не могут друг без друга.
– Почему?
– Им нечем будет питаться.
Фортуна села на мои колени, развернулась всей грудью и закрыла глаза. С балкона ее груди мне открывался прекрасный вид. Губы едва разомкнулись сгоравшей пламенем розой. Я проглотил цветок.
– У меня блин сгорит, – шепнула она.
– Да и черт с ним, – приготовился я к ее порыву, но она и не думала уходить.
И в ответ проглотила фиалку моего рта. Казалось, что перемешались не только слюни, но и зубы, и языки. Все стало общим.
Запах подгоревшего хлеба приятно ласкал нюх. Румяный диск теста быстро чернел по краям и скукоживался. Было похоже на затмение солнца. Скоро дым начал резать глаза. Но мы продолжали.
– Папа, что-то горит? – Сын выскочил из своей виртуальной норы.
– Мама блины готовит, – крикнул я ему сквозь кумар.
– А-а, я думал пожар. Позовете, когда будет готово, – удовлетворенный, закрыл он за собой дверь кухни.
– Ты видела, как его надо выкуривать из Интернета? – встал я, как по команде, вместе с Фортуной.
– Любовью, – принялась Фортуна за сковороду, отскребывая почерневшее тесто.
– Открой окно, – сказала она мне спокойно.
– Хочешь выйти? – начал я открывать его, глядя сквозь стекло во двор. В поле моего зрения забралась муха, она пробежалась по нему и замерла. Глядя туда же, во двор, стала потирать ладошки. Потом неожиданно взлетела и на ходу спарилась с другой мухой. Я пристальней посмотрел во двор: что могло ее так возбудить? Не было там ничего такого.
Отстыковавшись от партнера, муха залетела на кухню, покружилась немного под потолком и села мне на плечо. «Нет, я не того полета, шлюха. Мне для соития нужно пережить длинную цепочку отношений. Человек тоже способен схватывать на лету, но не до такой же степени!»
– Только за тобой, – прервала Фортуна мои раздумья. – В смысле, если ты вдруг уйдешь. У меня навязчивая идея, что ты рано или поздно уйдешь.
– Ты права, я могу запросто бросить, вдохновиться кем-то другим.
– А как же наш ребенок, недвижимость, прочее?
– Дети? Неужели мы уже так далеко зашли? В таком случае никуда я не пойду. От красоты не уходят, от нее можно только бежать. А я не люблю бегать.
– Дело даже не в том, что ты уйдешь, а в том, что уйдешь к другой. Которая уже не сможет тебя так любить, как я. Некоторые вообще не способны любить.
– Ты говоришь о всеобщей любви?
– Да, о всеобщей любви ко мне.
– Быть любимой, самая вредная из привычек.
– Как же ты меня достал, – поставила на стол тарелку с горячими блинами Фортуна.
– Как? – взял я блин и намазал сгущенкой.
– Нежно. Иногда складывается впечатление, что не ты меня любишь, а я тебя, – заварила чай Фортуна и села рядом.
– Это не так важно, главное, определиться, что тебе доставляет больше удовольствия: любить или быть любимым, – свернул я в трубочку блин и откусил.
Селедка под шубой
У каждой чувственной особы был свой ахматовский период стихов. Вот она стоит у окна, вглядываясь в глухую стену напротив, словно видит, как к той уже подвели Гумилева, и вот-вот расстреляют ее надежду, да что там надежду, веру. Она, непременно в длинном синем платье с белым воротничком с портрета Альтмана, странная, худая, стройная, бледнолицая, бессмертная и бесподобная Анна. Длинное лицо, тонкие, больные от боли губы и подбородок с характером. От серых недоумевающих глаз горбатый мостик носа ведет с тонким больным от непонятной душевной боли губам. Она ждет так долго, что синее платье чернеет до портрета Анненкова, на лице появляются трещины трагедии и скорби, брови острее, словно чайки, их крик – сама истерика, их полет – сама обреченность. В красивых глазах утрата и траур.
Когда-то я ее слушал с восхищением, как она, взволнованная, выкорчевывает свои слова с интонациями, вызывающими страх и любопытство. Сначала это казалось мне наигранным и театральным. Черное котиковое пальто с меховым воротником и манжетами, черная бархатная шляпа. Из-под шляпы – прядь черных волос.