На первом этаже — гостиная с камином и кожаным диваном, журнальный столик у огня, обеденный — у панорамного окна. За стеклом — сосновый лес, густой и древний, как в сказке, которую рассказывают детям перед сном.
Наверху — спальня. Всего одна кровать — вырезанная из цельного ствола, гладкая, без сучков, покрытая лаком, будто не мебель, а артефакт. Бельё — белоснежное, мягкое, как облако.
Две двери: гардеробная. Ванная — с джакузи.
Олег открыл застеклённую дверь балкона. Впустил хвойный воздух. Он коснулся моего разгорячённого лица и принёс облегчение.
— Отдыхайте. Вам принесут чай. К обеду ждём вас у нас.
Он поклонился — легко, как принято в старых романах, — и вышел.
Я заставила себя принять ванну, накинула белый халат и медленно спустилась в гостиную. Каждое прикосновение к предметам в этом доме отзывалось в душе горечью: всё здесь теперь было связано с ним, с этим ненавистным человеком. И каждый жест, каждое движение казались предательством — предательством себя.
Я пыталась осознать: мои переживания — это не про Лизу. Это про меня. Про мой страх отпустить, признать, что она уже выросла. Хотелось как можно быстрее пройти через эту бурю чувств, прийти к спокойному принятию. Да, она взрослая. Да, она вправе сама выбирать, с кем быть. Но почему это так больно?
На столе — поднос: чай, брускеты с красной рыбой, икрой, авокадо, зеленью, сырами. Всё — безупречно.
Жмурясь от наслаждения, я съела пару кусочков, устроилась на диване… и открыла соцсети.
Первым — сообщение от Тёмы, моего ученика:
«Спасибо, Анна Романовна! С меня причитается! Давайте встретимся!»
💜
Потом пост — моё фото и подпись:
«94 балла на ЕГЭ! Всё благодаря моей любимой Аннушке Романовне!»
Я застыла.
Гордость — да. Я действительно вложила в него всё. Но страх — сильнее.
Максим не знал, что я занимаюсь с юношей. Он считал, что мои ученики — только девочки.
Я прятала звонки. Прятала время занятий. Прятала самого Тёму — как будто репетиторство было преступлением.
Теперь — этот пост.
Он уже видел. Уже читал. Уже вертел в голове самые худшие варианты.
Я быстро набрала ответ:
«Артём, спасибо! Но, пожалуйста, удалите пост. Заранее благодарю».
Нажала «отправить». Прижала телефон к груди.
Почему всё не может быть просто?
В дверь постучали.
Мужчина с неухоженной бородой вкатил мой чемодан и молча исчез.
До обеда — полчаса.
Обедали в главном доме, за тем же панорамным окном.
Скатерть — белоснежная. Посуда — с золотой каемкой. На столе — форель с розмарином, салат с грушей и козьим сыром, свежий хлеб, домашнее вино.
Олег — во главе. Спокойный, внимательный.
Лиза — рядом, время от времени прикасаясь к животу, будто проверяя: всё ли в порядке.
Я — напротив, чувствуя, как моя тень не помещается в эту картину.
— Не желаете вина? — спросил Олег, заметив, что я отодвинула бокал.
— Нет, — ответила я резко.
Слишком резко. Лиза посмотрела на меня с упрёком.
Я должна была сегодня построить мост. Хоть один. Чтобы у неё был шанс уйти — если вдруг понадобится.
«Улыбнись, — приказала я себе. — Просто улыбнись».
Но улыбка вышла фальшивой, неестественной. Вокруг — мёртвая тишина, которую разрывали только два звука: тихий, раздражающий шелест шёлковых салфеток и бешеный стук моего сердца, будто пытающегося вырваться наружу.
Лиза взглянула на меня — не с нежностью, не с гневом, а с чем-то похожим на жалость.
— Ты так редко приезжаешь, — сказала она тихо. — А ведь могла бы чаще.
— Не хотела… навязываться.
— Навязываться? — удивился Олег. — Вы — сестра Лизы.
Его слова были простыми. Но от них стало больно. Потому что они звучали как истина. А я давно перестала в неё верить.
Мы ели молча.Мысли о Максиме не давали покоя. А вместе с ними — мучительные сомнения. Действительно ли я хочу помочь сестре? Или это всего лишь маска, за которой прячется горечь моих собственных провалов?
Гул мотора разорвал тишину.
Резкий. Злой. Неуместный.
Лиза нахмурилась. Олег медленно отставил бокал.
— Кто это?
Я похолодела.
— Это… мой муж.
Олег встал.
— Я выйду.
— Нет! — вырвалось у меня.
Но он уже шёл к двери.
Лиза смотрела на меня — сначала с недоумением, потом с подозрением.
— Ты с ним поссорилась?
— Не совсем… Он… ревнует.
— К кому?
Я не успела ответить.
Дверь распахнулась.
На пороге стоял Максим.
В помятой рубашке, без пиджака, с растрёпанными волосами и взглядом, полным боли и ярости. В руке — ключи, сжатые до побелевших костяшек.