Вместо «всегда готов!» Ромка заскулил. Не фигурально. Вслух. И даже громко.
Платон бесцеремонно треснул его по затылку и продолжил свой сказ о потерянном Хере.
На реку ложился сизый туман, его клубы, как будто увлекаемые течением, уносились вниз. Где-то чирикнула прозевавшая закат птица, прогудел гудок далекого парохода. Происходящее на берегу казалось Гусвинскому сном, из которого он никак не мог проснуться. Вот бывшие братья — с факелами, вот мастера отпущения — в уродливых колпаках, а вот и совсем непристойный козел в финале своей козлиной и его счастливой — жизни.
Словно бы почувствовав приближение чего-то ужасного, козел резко дернул вбок, да так, что повалил своих мучителей, неосмотрительно ослабивших узы. Да, этот черный гигант смог бы наделать немало бед, если бы в последнюю секунду ассистентам не удалось схватить ускользающие веревки… Побег провалился, и теперь козлиная песнь спета.
Странно, но в этот ночной час больше всего на свете Гусвинскому хотелось выпутаться из объятий затянувшегося сна, оторваться от холодного песка и войти в гущу жарко пылающих огней в руках братьев. Какими простыми и желанными могут быть удовольствия: согреться, отпить глоток горячего чаю… — размышлял медиарх, глядя на то, как уже восемь человек пытались поставить козла на дыбы. Но то ли козел был чересчур велик, то ли просто у помощников не хватало сил, только животное никак не принимало исходную позицию для распятия на невидимом кресте. В итоге ритуал грозил обернуться фарсом, и поэтому мастер-экзорцист дал указание ставить козла не строго вертикально, а под небольшим наклоном. Впрочем, и мастеру-экзекутору так будет сподручнее.
Наконец-то под сопение и кряхтение своих палачей козел занял требуемое положение рядом с кругом, при этом его голова, располагаясь почти на одной линии с ногами Гусвинского, смотрела в его сторону горящими каким-то неземным светом глазами. Животное почему-то затихло, то ли обессилев, то ли поняв своим козлиным умом бесперспективность дальнейшего сопротивления.
Из-под колпака мастера-экзарха раздался протяжный гул, модулированной в ритме мрачной колыбельной.
«Уу-уу-уу-у», — напевал руководитель церемонии, и плечи стоящих в круге братьев стали покачиваться в такт магического речитатива:
На последнем «отпускать» в желтом свете факелов, перемешанном с серебром лунного, сверкнул нож мастера-экзекутора. Одним точным движением он рассек надвое шею козла и, взявшись за рог, откинул назад голову животного. Два потока крови хлынули из разреза. Из артерий вверх, прямо в небо взлетела струя алой крови, а из глубин синих вен сильными, но медленными толчками вниз к земле стала вытекать темная и густая. По телу козла пробежали конвульсии, заставив удерживающих его братьев еще сильнее напрячь мышцы.
Выждав несколько секунд, пока стихнет главный фонтан, мастер-экзорцист взял из рук помощника чашу, судя по блеску, золотую, и подставил ее под голову козла. Струя черной крови с мягким бархатистым звуком стала медленно наполнять сосуд. Нет, слишком медленно, толчки становились все слабее и слабее, а в кубке крови всего на треть, и поэтому мастер-экзекутор дал знак ассистентам, чтобы те наклонили обмякшее тело головой вниз. Кровь побежала быстрее, и чаша в короткое время наполнилась до краев.
Тело козла братья-ассистенты откинули на спину и оттащили от круга на несколько метров. Там над ним с кривым ножом склонился мастер-экзекутор, а мастер-экзорцист тем временем взял наполненную до краев чашу и, развернувшись в сторону реки, поднял ее вверх, словно бы предъявляя жертву крови Воинственной Деве, что неотрывно следила за процессом с Мамаева холма. Затем он, нашептывая губами какое-то заклинание, пролил из чаши несколько капель на песок и двинулся с ней по кругу, останавливаясь у каждого из пяти факелов, окруживших Гусвинского. Вернувшись на место, он поставил чашу и, приняв из рук помощников жезл, щелкнул чем-то в набалдашнике. Выждав несколько секунду, он коснулся жезлом кровавой линзы в полной чаше.