Деримович оторвал голову от гранитной набережной и посмотрел туда, где начинались его злоключения в качестве посвящаемого.
Змей. Бедный змей. Нет, не медный. Бедный и большой змей. Очень большой. Его развороченная взрывом голова лежала на противоположном конце пруда. А прямо здесь, в нескольких метрах от его глаз из воды высовывался хвост Ромкиного спасителя. В свете луны и бликах от фонарей хвост казался металлическим.
Спасаться… — и Деримович, оставляя за собой след из сползающей шкуры, совершил еще несколько пластунских движений а-ля человек-рептилия.
Он ожидал чего угодно: автоматной очереди от притаившихся в деревьях раненых бойцов, встречи нос к носу с головой Ильича, сползшей с куцего знамени (кстати, как там у вождя было с зубами?), не удивился бы и терафиму неугомонного Стеньки, и даже сам вляпавшийся Озар, пришедший наконец-то отомстить за все унижения, причиненные ему Сетовым отродьем, не вызвал бы у него такого приступа безысходного гнева, как этот полный коварства и изощренной подлости поступок…
Поступок Большого Змея, а точнее, его ожившего хвоста. Да, это он, недавний его спаситель и заступник, теперь не менее эффектно выступал в роли загонщика жестоковыйного неофита. Этот черный, блестящий, обхватом со столетний дуб хлыст поначалу просто легонько подвинул его в нужном направлении, а когда Ромка попытался дать деру, поддал ему так, что неудавшийся дезертир пролетел метра три, прежде чем рухнуть на мощеный стилобат. И, чтобы у неофита не оставалось сомнений в существе наказания, хвост легко, как фанерку, одним ударом перебил рядом с ним гранитную плиту. Делать было нечего — пришлось идти к черному пролому в стене.
Не решаясь войти внутрь тоннеля, Деримович встал между колонн и, поглядывая на змеиный хвост, преградивший путь к отступлению, стал изучать обстановку. Нет, назад определенно хода нет. Змей шутить не станет. Тем более безголовый. Похоже, у него одни инстинкты остались, как у его телохранителя. Жаль только — наоборот инстинкты.
А вперед… вперед, пожалуйста, по всей видимости, путь вперед открыт. Стоило ему произнести про себя «открыт», как туннель тут же осветился тусклым желтым светом. Но его было достаточно, чтобы увидеть предстоящий этап его прохождения к Храаму Дающей. «Так, — Деримович шептал про себя цифры… — всего четыре пролета лестницы по семь ступеней отделяют его от зала Славы. Наверное, это что-нибудь значит, 4 по 7. Наверняка, как и числа, заложенные в боковой пандус, который ему так и не удалось пройти. Там, наоборот, пролетов 7, а ступенек в каждом 9. Он сосчитал. Теперь он все считает… А потому что здесь, у этих ненормальных, везде цифры и коды. Адельфы эти, не к ночи будь помянуты, вместо того, чтобы по-людски принять достойного кандидата, устраивают тут…»
Ступенек под ногами семь, лампочек над головой восемь горит. Пытаясь что есть сил утихомирить внутренний ужас, Ромка незаметно пересек невидимую линию входа в тоннель. Он вспомнил лежащий перед Онилиным план мемориала. И это святилище… Он опять задумался, пытаясь соотнести лево-право на карте и здесь. Огня. Точно — огня, а слева — воды… Вспомнить бы какой, живой или мертвой… Но это потом. Ему бы из пламени выбраться.
И Огонь не замедлил себя ждать. Толстый столб синеватого пламени вырвался перед ним из одной стены и тут же вошел в другую. При этом шероховатая поверхность туннеля оставалась целой. Ни дырок, ни подпалин. Деримович отпрыгнул назад и хотел уж было дать деру, но черный хвост позади него нервно хлопнул по граниту. Ромка замер, пытаясь трезво обдумать свое положение, хотя и понимал, что мысль перед этим бессильна. На то оно и посвящение, чтобы мозги в тупик ставить.
А ведь предупреждали. И чего он полез? Мало из знакомых титек текло, так ему перси Дающей подавай. Получил… Фашист гранату, а он свой персональный плазменный крематорий.
А ведь огонь действительно странный. И он реально больше похож на плазму или на электрический разряд, чем на привычное пламя. И не видно, откуда он берется и куда исчезает. Ромка осмотрел свои руки. Только теперь он заметил, что левая стиснута в кулак до состояния монолита. Он с трудом разжал онемевшие пальцы. На ладони лежал СОСАТ, о котором он успел позабыть, но инстинктивно берег. Значит, не все еще потеряно, если чутье работает. Правда, оптимизм его несколько поостыл, когда он увидел, что и правая рука его не пуста — в ней брошенная в него и совершенно бесполезная шапка, на которой все еще болтались куски содранной вместе с ней «плевой» кожи. А может, и кожи оплевывания, из которой он практически вылез. Чертовщина какая-то. Хотя не исключено, что и эта мерзкая кожа — часть ритуала, о котором он, увы, ничего не знает.