Кто способен отбросить тень без источника света?
— Одеянием света облачите входящего, — разливался под сводами Храама бархатистый баритон досточтимого и принятого мастера, — отверзете рот вступившему в «⨀», откройте глаза его для нового света, наполните желанием чресла возжелавшего. Нема!
— Нема! Нема! Нема! — хором отвечали стоявшие у боковых стен братья.
Но из всего пышного воззвания Ромка смог услышать только странное отрицание на уркаинский манер «нема».
Происходящего с ним он уже не только не понимал, но и не проявлял к тому никакого рвения. После четырех смертей, падений, удушений, утоплений и сожжений, а под конец и совсем готической выходки по отрыванию собственной головы, прозванной «убором», Деримовичу было уже настолько все по барабану, что, прикажи ему сейчас броситься в кислоту, он, наверное, исполнил бы и это.
Последнее, что он помнил, это кувыркающийся взгляд из собственноручно оторванной головы, взгляд на нечто невообразимое (хотя что из пережитого им сегодня было вообразимым, разве что интродукция и сосальные нежности с принцессой!), на полуженщин-полузмей, одновременно омерзительных и восхитительных, ужасных и пьянящих, нежных и сильных, и, без всяких сомнений, смертельно опасных.
Взгляд оборвался мощнейшей вспышкой, потерей того, что когда-то называлось сознанием, и теперь вот оно, или не совсем оно, проснулось в облепившей его мягкой колыбели.
Боясь открыть глаза, Ромка жадно втянул в себя воздух, отмечая волшебный его аромат, свежий и в то же время немного сладкий. А когда пространство вокруг него расширилось, он понял, что голова его, или то, что ощущалось им как голова, на законном месте, и это место очень даже приятно на ощупь, запах и вкус. Сзади ее подпирали мягкие, но при этом упругие валики, а спереди колыхалось что-то волнующее и желанное. И тогда он открыл рот, и открыл не только для того, чтобы набрать в легкие воздух, — теперь он попробовал на вкус бархатистое ущелье в которое попал его нос, потом продвинулся в нем дальше и лизнул языком теплый сухой бугорок на упругом подъеме. Бугорок, как будто испугавшись касания, чуть втянулся и сделался тверже. А Ромка, ощупав языком окрестности напрягшегося отростка, обнаружил усеянную податливыми пупырышками круглую поляну, которая после нескольких движений языком и пробы ее внешними пиноцитами сосала, заходила вверх вниз, заставляя его рот охотиться за ней. Затем большой мягкий холм шлепнул его по лицу и как-то резко выпал из поля сосальной досягаемости. Тогда он повернул то, что считал головой, налево. Да, так и есть: левая сторона ущелья была образована схожим с правым холмом, лишь немного отличаясь по вкусу и ощущению. Но приложиться к ней он не успел, потому что и этот холм выскользнул из его губ, оставив на них сладковатый привкус райского сада, в то время как на веки ему легли нежные пальцы и, погладив их, потянули вверх.
Первое, что он увидел, были те самые холмы, шоколадный слева и ванильный справа, увенчанные одинаковыми темно-розовыми сосками. Потом локти, за локтями голубые крылья, поднятые так, что он ничего, кроме синеватого свечения за ними не видел.
Еще через мгновение, когда голова его обрела достаточную степень свободы, Деримович с опаской бросил взгляд вниз.
Слава Боггу, змеиного продолжения у восхитительных тел на сей раз не было. Женские торсы продолжились женскими же бедрами и стройными ногами. Только теперь он в точности осознал форму пластического этюда с его участием. Она была обещающей, эта храамовая композиция из тел двух, скажем, жриц, пусть не любви, но, по крайней мере, Дающей, и его, неофита, стоящего между ними на пороге Храама.
Откуда-то из глубин памяти возникла старая картинка в стиле ар-нуво, где были изображены в профиль две крылатые валькирии, а между ними анфас павший на поле брани герой, как будто вставленный в специально заготовленную для него прорезь, образованную крутыми изгибами их мощных тел.
Ромка бросил взгляд на увитые золотыми змейками черную и белую ноги, поглотившие его бедра, потом на упершиеся ему в ребра лобки, прикрытые разве что шелковистыми пухом да сплетенным из золотых нитей поясом, поднял глаза на слегка подрагивающие при дыхании полные груди, с которых стекали висюльки пекторали, — и чуть не задохнулся от близости чего-то такого, что понять нельзя, вообразить опасно, а добиться невозможно.