И полное сходство с гравюрными фантазиями столетней давности. Правда, у его валькирий совсем другие украшения, и, кажется, они без вычурных шлемов. Жалко, что он не может закинуть голову, чтобы взглянуть на лица этих инфернальных, а может, и небесных див. Но какого же они роста, если он достает им только до груди? Два, а то и два десять. И никакой неуклюжести мужиковатых баскетболисток. Настоящие Дюймовочки — только семи пядей во лбу и пяти футов от пяток до сисек. Интересно, в каком модельном агентстве разводят таких? И как выглядят дарованные ими ласки в садах яблочных островов? Да, незавидна судьба героев, если их начнут ублажать такие вот секс-гигантши. Мечом в раю точно махать не дадут, а хером бахвалиться — облака смешить. Остается только сдаться на их милость и раствориться в чувственной необъятности… целиком.
И Ромка, позабыв страшный опыт рентгеновского зрения, неосторожно зажмурил глаза… Оно, к его удивлению, пропало, и ничего страшного, кроме красноватых разводов, он не увидел, а вот тело почувствовало еще одну приятную возможность — в том, что на ноги опираться необходимости нет — так ладно входила его фигура в уютную нишу между божественных тел.
Повиснув между великаншами, он, словно шестилетний хулиган, поболтал в воздухе голыми пятками. И его не отшлепали, наоборот, прижались к нему еще крепче, отчего Деримовичу стало совсем-совсем хорошо: тепло, уютно, вожделенно.
А вот этого было не надо. Уютно и вожделенно — верный признак облома. Не может без этого Братство. Братство-сосатство ниибаццо. Поелозить и бросить. Вот вся его парадигма. А потом еще отвечать заставить за то, чего не успел. Потому как нет просто любви в адельфах его, а есть «любовь в уздах изволения». Это и позабыл кандидат Деримович, входя в Храам. Ибо негоже в присутствии самой Дающей пыл растрачивать на жриц ее.
Кинули, получается, Деримовича. В который раз кинули. И не только фигурально, как лоха саратовского. Еще и на землю швырнули. Да-да, те самые чувственные великанши, что минуту назад облепляли его своими чреслами, и не только облепляли, но даже сок успели пустить на ребра его, теперь со всего размаха бросили его на жесткий, подсвеченный снизу пол. Гадай теперь, зачем он кисть запустил туда, в дельту влажную, — разве мало было сосков ему сладких… — вот и выдала она его, рука шаловливая. Не по чину полез. Потому как не сосальное это дело — в щели пальцами лазить.
А бдительность потерять, дельтой прельстившись, позор кандидату в адельфы.
Да, швырнули его безжалостно, хотя и не без сожаления проводила его взглядом черноокая дива, обмахнув напоследок шоколадной ресницей. Видно, и великанши-жрицы здесь не в молоке девы купаются, если с первого лобызания текут.
Положение Платона в Пирамиде Начал было достаточно высоко, чтобы опуститься к самому Лону Дающей и наблюдать открытую Драгоценность Храама, но, увы, его градуса не хватало для того, чтобы созерцать Драгоценность сокрытую, что находилась в крипте за алтарной ложей Совета. Поэтому он мог видеть только женскую составляющую Безраздельного — Лоно Мамайи, Чашу Граали Ее. Мужскую часть, предвечный Хер или священный Палладий, было дозволено наблюдать только его непорочным весталкам, Сокрытому и диархам. Ни арканархи старшего расклада, ни тринософы, не говоря уже о более низких ступенях, не допускались за алтарную стену даже в шлемах. По сказам святая святых выглядела как апсида-крипта с фигурой Венчающей Мамайи, склонившейся над истинным Хером, по образцу которого и были сооружены его копии — линги шиваитских храмов. Только пространства вокруг оригинала было значительно больше — наверное, для того чтобы харины могли водить свой хоровод, время от времени поливая маковку Палладия молоком девы, дабы не угас пыл любви Его и зуд желания Его. Исходящий от него луч света фокусировался венком Девы, а потом падал на зеркало, которое через окно-витраж с летящей птицей отбрасывало поток на другое крылатое создание, то самое, что поддерживали два змея истинного Кадуцея. В этом и состояла простая схема контролируемой эманации: вся конструкция святилища представляла собой что-то вроде ядерного реактора.
И как реактор атомной станции, станция жизнедающей Любви должна подчиняться правилу баланса.
Чтобы провести по тонкому лезвию то, что по ту сторону «⨀» называют существованием.
Между угасанием и вспышкой.
Светом и тьмой.
И все работало: Млечная, ощущая свет истинного Хера, не теряла надежды на воссоединение с возлюбленным, а сам Палладий-Хер, хоть и был отделен от тела Озарова, лаской, обхождением ор и возлияниями молока девы продолжал излучать свет Божжий. И остальные, не лишенные обхождения части разбросанного по всей земле Слова тоже участвовали в Балансе, давая надежду на окончательную реинтеграцию — вначале самого Богга из разбросанных букв, а потом Его Самого с Млечной, Одного с Одной, Слова с Силой. Все было связано в единый узел.