— Действительно, зачем, кандидат? — перебил Романа председатель. — На вас незаметно будет.
— Что именно, мессир? — недопонял кандидат.
— Пятно.
Роман впервые улыбнулся. Если председатель шутит, может, все и образуется, и не надо будет этого Сосилаву обслуживать.
— Ну да, — поспешил развить свою мысль Деримович, — и под ногтями у этой кадаврины моей шкуры предостаточно. Может, достаточно уже компромата, мессир? Куда я с уликами такими?
Платон мысленно поставил своему подопечному «хорошо» и опять забылся в мечтах, глядя на субилатории двух великанш.
— В нашем деле достаточного не бывает, кандидат. Только необходимое. К тому же существуют установления и уложения, в которых белым по черному написано, что положено тройственному брату кадавров обслуживать. Вам еще повезло, кандидат.
— В чем, мессир?
— В том, что вы сирота безродная. Иначе решимость свою не только на оступившихся пришлось бы доказывать, но и родную кровь проливать.
— А что, такое было, мессир?
— Было, но очень давно. Родственников тогда продавать и без Братства приспособились. Комитету по делам веры. Лет уж сколько… — Председатель, кажется, впервые задумался. — Да, не меньше четырехсот прошло без того, чтобы кандидат сразу на третий уровень лез.
— Видите, может, этого и не надо мне лично обслуживать, мессир. Может, его териархи упокоят? — спросил Роман, зачем-то поворачиваясь к пустому креслу.
— Кандидат, — голос действительно прозвучал со стороны коллегии.
— Слушаю, мессир, — отозвался Роман, с удовольствием отмечая, как вслед за ним развернулись и его божественные стражницы.
— В случае попытки вашего ренегатства многочисленные родственники и подельники брата Сосилавы нам, разумеется, не помешают. Благо, они по всему миру разбросаны. Несомненно, в случае чего от лишних хлопот они нас избавят. Вы понимаете, кандидат?
— Ну да, чего здесь понимать, мессир. Чтобы типа не соскочил — мокрухой вяжете.
— Мистагог! — грозно воззвал голос председателя.
— Я здесь, мессир, — глухо сказал Онилин из-под маски Тота.
— Что за лексика в Храаме Дающей и…
Но мист под пронесшийся по залу вздох прервал самого Сокрытого.
— А чего мистагог да мистагог, мессир! — чуть не кричал он. — Я и без мистагога за базар отвечу. Я…
Деримович оборвал свою диатрибу до того резко, что в абсолютной тишине Храама отчетливо послышался свист разрезаемого воздуха. И только когда рука Сиси выхватила из воздуха сверкнувший прямо у груди недососка нож, обнаружилась причина зловещего свиста.
Да, это был огромный кривой кинжал, с рукоятью из какого-то темного металла и лезвием с фактурой неровных потеков.
— Вы, именно вы, кандидат, — как ни в чем не бывало продолжил председатель. — Вы как обслуживать будете брата Сосилаву? Убеждением, как привыкли по ту сторону «⨀», или все-таки ножичком? — И на этих словах Сиси, спасшая Деримовичу жизнь, разжала перед ним кулак. На ладони была видна синеватая ссадина от сильного удара, но кровь не шла. А ножичек, судя по всему, был особенный. Для убеждений очень даже пригодный. Если и в ее руке он смотрелся внушительно…
Роман молча взял орудие будущего убийства и повернулся к авторитетному покойнику.
Тот лязгнул короткой цепью, пытаясь занять выгодную позицию.
Деримович стиснул рукоятку покрепче и шагнул в круг обслуживания.
— Нож, ни в коем случае не выпускай нож из руки! — послышался голос мистагога с кафедры защиты.
— Я протестую! — возразил обвинитель.
— Протест принят, — раздался примиряющий голос председателя.
От Сосилавы кандидата пришлось оттаскивать силой. Бывший клептарх был достаточно верток и силен, чтобы вот так запросто отдать свою жизнь в качестве банального компромата, к тому же с его не знающего преград языка слетали до того чудовищные тропы — со всем богатством метафор, гипербол, синекдох и эпитетов, — что даже сторона обвинения несколько раз призывала председателя к быстрому решению вопроса, дабы не оскорблять Лонное место последней бранью и не мешать табуированную лексику с чистым Логосом. Но Сокрытый был неумолим: жертва есть жертва. И только когда стараниями кинжала Сосик стал превращаться в большую отбивную, председатель воззвал к териархам, и те оторвали Деримовича от полюбившегося ему кадавра.
Голый кандидат в олеархи после битвы казался одетым — в пурпурную тогу, и божественным сестрам пришлось потрудиться: они тщательно омыли его, открывая Высочайшему Суду ту немалую цену, которую заплатил Роман за окончательное успокоение кадавра. Теперь к длинным полосам, оставленным ногтями Синюшной на теле Деримовича, прибавились огромные кровоподтеки и несколько глубоких порезов от ножа.