Разорвав кольцо стоящих зевак, Платон нашел в центре этой цирковой площадки слипшуюся пару: своего недососка и горящую синим пламенем голубогазую принцессу. Казалось, еще мгновение — и они втекут друг в друга до полной неразличимости, как спирт в воду, а вода в спирт, — и двое станут одним — водкой.
Вид сцепившейся в рудиментальном объятии парочки пьянил не хуже сорокаградусного напитка, поэтому Платон действовал решительно и без всяких упреждающих действий. Уже опробованный легкий удар по копчику заставил Рому широко раскрыть рот. Оттуда сразу же выпал подбородок принцессы, а ученик, потеряв равновесие, неожиданно подкосился в коленях и стал оседать. Если бы не наставник, — сидеть ему на полу. Платон так же решительно подхватил Ромку под спину и, не дав сказать ни слова, потащил к служебному входу в зал представлений.
Втолкнув его в дверь, он зашипел:
— Я ж тебе сказал, побереги сосало для интродукции.
— Эм-мм. Ум-мм… — мычал недососок, причмокивая сильно распухшим рудиментом.
Они прошли в слабо освещенную комнату, в которой одна стена была наглухо завешена черной плотной тканью, а ее центр занимало возвышение, на котором стояло большое кресло, отдаленно напоминающее трон, и перед ним была еще одна завеса, с небольшой дырой в центре.
— Садись, — подтолкнул он ученика.
Рома сел, и Платон подкатил кресло ближе к завесе — так, чтобы дыра находилась в сантиметрах двадцати от Ромкиного рта. Потом он подошел к ряду выключателей на стене и стал ими щелкать. Свет зажигался то за, то перед возвышением, включались и выключались небольшие прожекторы, нацеленные в пространство перед креслом с недососком. Наконец нужная конфигурация световой партитуры была найдена: в то время как нижняя площадка освещалась хорошо, кресло с сидящим на нем Ромкой погрузилось в тень. Только из дыры в завесе выходил острый луч света, создавая необходимое напряжение в сцене представления.
Теперь его очередь. Он прошел в небольшую каморку за троном, оказавшуюся гримерной. Там он облачился в длинную пурпурную мантию, водрузил на голову похожую на папскую, только семиярусную митру, и, надев простую венецианскую маску — золотого младенца, — преобразился в настоящего первосвященника. Обдав золотыми бликами ученика, мистагог снова направился в каморку и вернулся оттуда с тем, что Ромке показалось палкой, а на самом деле было жезлом с набалдашником в виде четырех женских грудей, увитых змеями. Покачав тяжелым, судя по плавности хода, посохом, Платон вернулся к выключателям и погасил основной свет. Следующий щелчок привел к тому, что раздался звонок, настоящий, пронзительный, школьный, и вслед за ним пополз вверх тяжелый занавес, открывая извилистую галерею, выстроенную из обтянутых черным крепом щитов. Вход в галерею находился слева, — так что стоящий за неофитом мистагог мог видеть всех входящих на церемонию.
— Запомни, в среднем по десяти секунд на каждого, получаса должно хватить, — торопился сказать он, завидев первого посетителя на входе. — Порядка в очереди нет, степень вовлеченности разгадаешь сам, — частил Платон. — Да, — воскликнул он и полез рукой под подиум. — Вот, возьми, — и протянул предмет, сильно похожий на вантуз.
Предмет и в самом деле был обыкновенным вантузом.
— Это же сортиры чистить! — удивился Рома.
— Кто борзеть будет, особенно артизаны какие или перверты, ты их репеллентом этим, — быстро шептал Платон.
— И что, любого? — еще больше изумился Рома.
— Любой обязан стерпеть от входящего в Храам, а как дальше повернется — от твоего чутья зависит… — Платон на мгновение умолк и через секунду торжественно продолжил: — Его первососательство, арканарх совершенного двулиния, адепт пневматического монетаризма, крепость свобод, крейсер надежды, Тот Соррос Негоген Ата! — И ком восхищения прокатился в нем.
Несравненный Соррос дослушивал свое представление уже перед завесой, стоя на первой ступеньке подиума и помахивая хвостом. Неожиданно легко он преодолел еще две и просунул руку в сияющую дыру.
Прошли первые десять секунд… вторые, время приближалось к минуте, но пятнадцатый номер только закатывал глаза и часто дышал. Платон нервно прокашлялся — арканарх очнулся и вызволил руку из Роминого сосала. Покачиваясь, он медленно сошел вниз, издавая странные звуки, и Платон успел разглядеть, что у него влажным оказался не только указательный, но и средний палец. Соррос так и шел, разглядывая свои персты, словно те были не его анатомической частью, а бесценным даром, сокровищем, обретенной драгоценностью, которую следовало беречь и любоваться ею, и прятать от других, но уж никак не вульгарно ею пользоваться. Платон подождал, пока спина арканарха исчезнет за первым поворотом правого отсека лабиринта, и с силой ткнул жезлом деревянный подиум.