Я позволяю увести.
Потому что не могу.
Потому что внутри — ледяная пустота, а в горле застыл крик, который так и не сорвался.
Он волоком её тащит.
Её тело — больше не тело, а что-то бесформенное, подчиненное его ярости. Пальцы впиваются в её руку, но она не сопротивляется.
Её ноги безвольно повисли в воздухе, волочатся по земле, оставляя за собой след — не ровный, а прерывистый, как сломанная линия судьбы.
Она словно сдутая кукла, лишь тряпичная оболочка, лишенная воли. Её голова запрокинута назад, волосы мешаются с грязью, а глаза…
Они пусты.
Не смотрят, не видят.
Может, она уже не здесь?
Может, душа её давно ушла в тот тёмный угол, куда прячутся все, кому невыносимо жить?
Она совсем не держится на ногах. Каждый раз, когда он резко дёргает её за собой, она валится, падает, но он не останавливается.
Она — груз.
Она — ноша.
Она — позор, который надо спрятать.
И вот — она снова в грязи. Лицом вниз, пальцы судорожно сжимают мокрую землю, будто ища опору. Но опоры нет. Никогда не было.
А я... я всё ещё отступаю..
Перед тем как развернуться, бросаю последний взгляд: Алиса так и лежит, не не поднимается. Она съеживается на земле, как раненый зверек, спина вздрагивает в немом рыдании. Ладони прижаты к лицу, но сквозь пальцы сочится что-то мокрое — слезы или дождь. Не разобрать.
Она не выглядит врагом сейчас.
Всего лишь сломанной девчонкой.
Глава 14. Покажи мне
Максим резко дергает меня за руку, уводя прочь от Алисы. Его пальцы впиваются в мое запястье так, что под кожей вспыхивает жгучая боль, но я даже не пытаюсь вырваться.
В голове гудит, в висках стучит кровь, а в груди — пустота, будто кто-то выдрал оттуда все нутро когтями.
— Хватит, — его голос жесткий, без колебаний. — Ты сейчас сама себя не контролируешь.
Я молчу.
***
Он шагает вперед, широко, уверенно, и его пальцы мертвой хваткой впиваются в мое запястье.
Он не ведет — он тащит, и я плетусь следом, не сопротивляясь, потому что давно уже забыла, как это — сопротивляться. Я ощущаю себя куклой, тряпичной, бесформенной, которой можно дергать за ниточки, переставлять с места на место, бросать в угол, когда надоест.
И сейчас, странно, но я хотя бы понимаю, что это так.
Я — кукла. И это знание, горькое и четкое, почти как облегчение. Потому что раньше я даже этого не осознавала.
А годы до этого…
Я жила в тумане, ничего не зная, не видя, не понимая. Я думала, что так и должно быть. Что все люди — как марионетки, и чьи-то руки всегда направляют их шаги.
И еще и этот сосед — тот, что "заботился".
Приглядывал.
Контролировал.
Спрашивал, куда я иду, с кем говорю, постоянно лез со своими вопросами.
Я думала, это нормально.
Нет, не нормально — обычно. Но испугалась, когда он начал приставать.
А потом… потом появился он.
Артем.
Настоящий конвоир, только под прикрытием.
Не сосед — надсмотрщик. Не "заботливый" — расчетливый.
Он вошел в мою жизнь, как тюремщик в камеру к узнику, только я его полюбила. И я… я даже не поняла, когда перестала принадлежать себе.
А Максим… О нем у меня не осталось ни капли воспоминания. И только тогда он понял — виноват сам.
Теперь он шагает вперед, а я болтаюсь у него на руке, как плюшевый мишка, забытый ребенком на улице. Грязь, дождь — мне уже все равно.
Я — кукла. И теперь хоть знаю это.
А ведь когда-то я думала, что живу.
***
Мы идем вперед длинной прямой улицей. Мне здесь все незнакомо, я даже не разбираю — куда.
Плевать.
Пока Алиса лежит там, на грязной земле, с разбитой губой и дрожащими плечами, пока она плачет, я чувствую гнетущее ощущение.
Странное. Нехорошее.
И еще. Когда мне было страшно — в ее глазах я видела удовольствие, смесь страха и наслаждения, этакий азарт.
Об этом надо подумать, — говорю я себе и понимаю, — вряд ли я смогу так просто все понять, если столько лет жила в полном тумане жизни и не понимала совершенно ничего…
Мысли кружатся и с каждой секундой все больнее жалят кипящий мозг. Так и хочется сесть посреди улицы, так же как Алиса — упасть, обнять себя, притянуть коленки к животу и закрыть лицо руками.
Плохо.
Страшно.
Но Максим не дает мне в этом утонуть. Иначе бы я прямо тут, где стою — упала бы, рухнула.
Мне больше ничего не надо. Я не могу больше бороться за собственную жизнь.
Усмехаюсь про себя. Надо же, как на мало меня хватило — всего-то на несколько часов борьбы. Но какой…
Максим плотнее сжимает мое запястье, заводит в полутемное помещение — то ли заброшенный сарай, то ли брошенную кладовую комнату неживого завода.