Запах пыли, сырости, старых досок. Окно затянуто грязной тканью, сквозь которую пробивается тусклый свет.
— Садись, — приказывает он, указывая на деревянный широкий стол.
Я не двигаюсь.
Максим поворачивается ко мне, его глаза горят — не просто злостью, чем-то куда более темным, животным. Он шагает ко мне, и я отступаю, пока спина не упирается в стену.
— Ты думаешь, я не понимаю? — его голос низкий, хриплый. — Ты думаешь, я не вижу, как тебя рвет изнутри? Ты должна сейчас же дать этому выход, не то…
Сжимаю зубы. Он угрожает мне? Или… собирается сейчас приставать?
Но Макс опережает, говорит мне, разжевывая что да как:
— Если оно бушует внутри — обязательно дай этому выход. Выпусти наружу, иначе оно изнутри тебя просто сожжет.
Не верю его словам. Огонь полыхает, да, но сейчас мне явно не до секса:
— Не верю.
— И не надо. Просто попробуй.
— Заткнись.
Говорю грубо, но мне уже ничего не страшно. Но Макс берет меня за руку:
— Просто расскажи мне…
Я правда не хочу говорить и… больше не буду уже той, прежней. Каким бы ни был укол, что бы ни говорили мне Максим и Алиса — я начинаю вспоминать.
По каплям.
По чуть-чуть, но мне этого достаточно.
Хватит для того чтобы по кускам скроить… себя.
***
Максим не стал молчать.
Хмыкает, вскидывает бровь, касается моих волос и резко запрокидывает мне голову назад. Боль пронзает кожу, и я вздрагиваю, но не кричу.
Я не хочу его радовать криком. Теперь понимаю — так делать нельзя.
— Отпусти свою злость, выплесни то, что помнишь, — он наклоняется ближе, его дыхание обжигает губы. — Хочешь молчанием и воздержанием себя сломать?
Я чувствую, как мое сердце бьется где-то в горле. Страх начинает накатывать и не надо бы так, но…
Я говорю правду.
Опять.
Что за…
— Да.
Максим усмехается. Он видит, что моя боль действительно трансформируется в возбуждение. Он смотрит на меня строго, властно, гипнотически… Ничего не могу поделать, от одного взгляды плыву.
Раненой рукой он касается моей груди. Я вижу кровь, но все, что мне хочется — это провести языком по его ране.
Поднимаю его футболку, ткань прилипла в местах, где царапина оказалась глубокой. Ранение легкое, крови практически не потерял.
Касаюсь языком его раны и ощущаю, как он вздрагивает. Мне так понравилось чувствовать… практически на вкус… чужую боль.
Но Макс не дает мне наслаждаться, он заставляет меня перейти к действию:
— Давай. Покажи мне как ты зла.
Его губы налетают на мои — жестко, без нежности, почти болезненно. Я отвечаю тем же, кусаю его, пока не чувствую вкус крови. Его руки скользят вниз, хватают меня за бедра, резко приподнимают и бросают на грубую поверхность стола.
Грубая деревянная столешница больно давит в спину, но я на это не обращаю внимания.
Максим действует напористо, не тратит времени на прелюдии. И без того надорванная моя футболка рвется, его пальцы впиваются в мою кожу, оставляя синяки.
И так по всему телу синяки, ссадины и кровоподтеки.
Но я не хочу смотреть на себя.
Я смотрю на него. Крепкое подкаченное тело — красивый мужчина, даже очень. Атлетически сложенный, мускулы — настоящие, не просто накачанные на добавках, а те, которые выдают его образ жизни.
Его умение — убивать.
Этими руками он касается меня, трогает там, где вмиг становится жарко, влажно, похотливо и горячо.
Вспоминаю его в маске и мне становится понятно.
Теперь понимаю.
Понимаю почему.
Все складывается в жуткую, отточенную картину.
Он все продумал заранее. Каждый шаг. Каждое слово. Каждый мой вздох, каждый испуганный взгляд — все было рассчитано.
Поэтому он надел маску — черную, сплошную, с пугающими узкими вырезами для глаз.
Он не хотел, чтобы я вспомнила сразу.
Не резко, не с криком, не с болью, которая разрывает память на части.
Нет.
Он хотел подольше продлить. Растянуть этот момент, как паутину, чтобы я запуталась в ней, чтобы каждый новый обрывок прошлого приходил ко мне медленно, мучительно, как капля яда.
Чтобы я чувствовала.
Чтобы я догадывалась.
Чтобы я боялась — не сразу, а постепенно, с каждым днем все сильнее.
Он хотел напомнить так, как умеет только он.
Не словами.
Не угрозами.
А тишиной.
Взглядом.
Прикосновением, от которого мурашки бегут по коже.
Он хотел, чтобы я сама сложила кусочки. Чтобы я сама вспомнила. Чтобы в какой-то момент меня осенило — и тогда страх стал бы еще глубже, еще невыносимее.