Потому что самое страшное — не забыть.
Самое страшное — вспомнить.
И он это знал.
***
Но я…
Все же вспомнила.
Не сразу.
Позже.
Но вспомнила все равно!
Он с силой проводит пальцем по моей груди, зажимает сосок, заставляя меня задышать часто-часто:
— Ты хочешь… ты сильно этого хочешь…— он рычит мне в ухо, одной рукой прижимая мои запястья над головой.
Плыву… Между ног огонь… Хочется сказать ему много-много, но вместо этого с губ слетает короткое возбужденное…
— Дааа…
***
Он входит резко, без предупреждения, и я кричу — не от боли, а от того, как это жжет, как заполняет, как заставляет забыть все, что было до этого.
Мои ноги обвиваются вокруг его талии, ногти впиваются в его плечи. Он отвечает тем же — кусает мою шею, мой сосок, оставляет следы, которые завтра будут гореть синими пятнами.
И мне будет стыдно вспоминать…
Но об этом потом. Гоню от себя мысли, стараюсь не думать.
С каждым толчком стол скрипит, воздух наполнен нашими тяжелыми дыханиями, руганью, стоном. Я не хочу, чтобы это заканчивалось.
— Сломай меня, — шепчу я.
Он наклоняется, губами касается моего уха, шепчет жарко, страстно, влажно:
— Приготовься… Настройся… Терпи.
Глава 15. Сладкая боль
Его ладонь резко шлёпает по моей груди, заставляя соски затвердеть ещё сильнее. Удар легкий, но такой точный, что я сжимаю челюсти, кусаю от удовольствия губу…
Кажется, больно.
Но эта боль — то, чего мне так не хватает. Настоящая, сексуальная, физическая — та боль, которую старался мне дать Артем.
Но не мог.
Сейчас я понимаю, то, что с ним было — жалкое подобие моей страсти. Вот она, настоящая, сводящая меня с ума. Та, от которой я плыву, схожу с ума, от которой мне становится…
…. больно… и так хорошо…
— Ммм…
Поднимаю голову, встречаюсь глазами с Максимом — его взгляд обжигающий, терпкий, горячий. Я вижу, как он хочет меня.
Полностью.
Всю.
С ног до головы.
С каждым толчком он входит, кажется, еще глубже. Подчиняет, забирает, поглощает меня всю… Заставляет вздрагивать и стонать, кричать, дергаться от кайфовой боли, от удовольствия, сжигающего всю меня.
— Ммм, — стону, сама слышу как с губ сходит коктейль удовольствия, смешанного с болью.
Раскрываю ноги шире, вздрагиваю — как марионетка — на каждый его толчок.
Шире, еще шире — до дрожи в мышцах, до горячего натяжения кожи. Он входит глубже, и я вздрагиваю, как куколка на невидимых нитях.
Каждый его толчок — резкий, властный — дергает меня за них, заставляет тело выгибаться в немом подчинении.
Я не могу не реагировать.
Он диктует ритм.
Он диктует меня. Мою жизнь.
Бедра приподнимаются навстречу, но это не я решаю — это он заставляет. Его пальцы впиваются в мою кожу, оставляя следы, метки, и я чувствую, как внутри все сжимается, пульсирует, горит.
— Ты… — мой голос срывается на высокую ноту, когда он вгоняет в меня себя еще раз.
Я не договариваю. Не могу.
Потому что он не дает.
Потому что он ускоряется, и я уже не марионетка — я игрушка, которую крутят, трясут, доводят до предела.
Мои пальцы впиваются в простыни. Губы прикушены. В животе — огонь, в голове — туман.
И только он ясен.
Только его дыхание, его стон, его жесткие, глубокие толчки, от которых я разваливаюсь на части.
— Смотри на меня, — приказывает он.
И я смотрю.Пока он не собьет мне дыхание окончательно.
***
Он ускоряется во мне, я сильнее вжимаюсь пальцами в деревянную поверхность, закусываю губы и стону:
— Ммм… — довольно поднимаю голову, вдыхаю, кусаю губу.
Лицо Максима напряжено и…
… мне безумно за такое стыдно, но…
Я вспоминаю Артема.
Да. Это тот еще кайф… Трахает один, а я думаю о другом. Да! Вот такая я нехорошая девчонка.
Но мозг тут же посылает емкий сигнал — я сама себе вру. Мне никогда не хотелось быть нехорошей. Да и… по факту, тут никакого кайфа нет. Артем… Он просто…
Контролировал. Проверял. И, заодно, имел.
А вот Максим…
Максим — не остается сомнений — это совсем другое. Он не сводит с меня глаз, его руки скользят по моему обнаженному телу и трогают везде-везде…
Там, где у приличной девушки — строгое “нельзя”, Максиму — абсолютно все можно.
Он грубо хватает за плечи, вдавливает меня в стол и сильнее натягивает на член.
Хрипит мне в ухо:
— Ты правда хочешь сломаться… Стать той… которая была… — его голос звучит как обжигающий шёпот, пока зубы впиваются в мочку уха.
Я лишь киваю, не в силах вымолвить ни слова.
Я не могу… Правда… В голове пустота.