— Хватит, — шипит он.
Я царапаю его руку, чувствую, как ногти рвут кожу. Кровь теплой струйкой стекает мне на запястье.
Он не отпускает.
Моя нога дергается вверх — удар коленом в пах. Но слабый, слишком слабый. Он лишь прижимает бедро ко мне, блокируя движение.
— Последний шанс, — он наклоняется ближе, — пойдешь сама?
Я отвечаю зубами.
Вгрызаюсь в его ладонь, пока не чувствую вкус железа. Он рычит, резко одергивает руку — и я падаю на колени.
— Ну и упрямая...
Его руки подхватывают меня под колени и спину. Я бьюсь, как пойманная птица, попадаю локтем ему в ребро и радостно вижу его боль.
— Слушай свое тело, — шепчет он, пока я задыхаюсь в его захвате, — ты уже проиграла.
Я чувствую это.
Он закрывает рот мне ладонью и с силой ее будто вдавливает.
Пытаюсь вздохнуть, но не хватает воздуха. Он видит мои жалкие попытки, но в его глазах нет ни капли агрессии, будто он точно знает, что мне это надо, что только это меня спасет.
В его лице — забота, граничащая с маньяческим насаждением. В его лице — забота, граничащая с маньяческим насаждением.
Его глаза не смотрят — сканируют. Каждый мой вздох, каждое моргание, малейшая перемена выражения лица — всё фиксируется, анализируется, запоминается.
Я чувствую, как его взгляд ползёт по моей коже — медленно, методично, будто пытается прочитать то, что я прячу где-то глубоко внутри.
Он приподнимает меня над полом и надо бы сопротивляться…
— Вот так… Твое тело уже не справляется… Ему нужен отдых.
Его руки впиваются в меня внезапно – широкие ладони обхватывают бёдра с такой силой, что на коже сразу остаются красные отпечатки пальцев. Я едва успеваю вдохнуть, как уже чувствую, как отрываюсь от земли. Мой живот сдавливает его плечо, рёбра упираются в кость, вытесняя воздух из лёгких со стоном.
Он швырнул меня через плечо, как мешок. Мир переворачивается, потом — удар спиной о капот машины. Воздух вырывается из легких.
Прежде чем я могу вдохнуть, он прижимает меня всем весом. Его бедра зажимают мои ноги, одна рука фиксирует запястья над головой.
— Всё, — он дышит тяжело. — Тебе надо отдохнуть. “Соколы” сильно бьют по нервной системе и после укола всегда отходняк. Тебя морит в сон и ты ничего с этим не поделаешь.
Я пытаюсь выгнуться, но тело больше не слушается. Веки тяжелеют, в висках стучит. Это вещество... оно снова заполняет вены, превращает кости в вату.
— Нет... — шепчу я, но веки уже слипаются.
Последнее, что я чувствую — как его рука скользит под мои колени, как он поднимает меня на руки
***
— Ты просто потеряла сознание, — Максим смотрит на меня внимательно, — тебе плохо. Надо поспать.
Приподнимаюсь на кровати, осматриваюсь — чистая уютная постель, светлые стены, тяжелый длинный занавес. В глазах все расплывается, смотрю, заставляя себя прямо сидя не отключиться, не уснуть.
— Я привез тебя к себе.
— Это твой дом?
Кивает, касается моей руки, не сводит с меня глаз. Пытаюсь разгадать его взгляд, но голова гудит и ничего не выходит.
— Ты голодная, вижу. Сейчас я принесу что-нибудь.
Максим оставляет меня одну, выходит из комнаты, а я думаю об одном: лишь бы и он сейчас куда-нибудь не исчез.
***
Он включает низкий свет, темный, на окнах плотнее задергивает шторы. В комнате хорошо и если бы тут расслабиться и поспать…
Может, я бы пришла в себя. Но больше всего мне хочется в свой собственный дом. К себе домой, чтобы закрыться ото всех, спрятаться и уже там приходить в себя столько, сколько захочу.
Но… Если даже там за мной спокойно следили, то как я могу чувствовать себя спокойно и защищенно?
Никак.
А значит, можно расслабиться и тут, — говорит уставшее сонное тело и все, что мне остается — сдаться и ему поверить. Другого выхода нет.
Украдкой, пока он не видит, ощупываю себя — в карманах джинс флешка на месте. Я так и не досмотрела ее…
И сумела никому не отдать.
Шаги. Тело против воли напрягается, неизвестно что сулит мне следующий миг жизни. Но, к счастью, это Максим — он несет мне большую широкую чашку.
Что же, сейчас буду есть.
Он не включает верхний свет — только торшер в углу, чтобы не резать мне глаза. Он помогает мне присесть, приподнимает подушку, накрывает меня темным пледом, мягко касаясь моих плеч:
— Ты должна поесть, — говорит он твердо.
Я не спорю.
Хоть и голод уже ослабевает.
Хочу одного — в свой собственный дом, но сейчас — сил уже больше нет. Из последних сил надеюсь и… гоню от себя мысли, что еда может быть отравленной… Понимаю, что это просто страх сидит во мне.