Говорю себе назидательно: “Все будет хорошо”.
Безумно хочу спать, не знаю как удержу вилку или ложку в ладони…
— Давай, покушаешь — и потом отдохнешь.
***
Просто киваю, хотя есть не хочется. Но тело требует хоть чего-то — после той дряни, которую в меня вкололи, желудок пустой и болезненно сжатый.
Он дает мне в руки горячий чай.
Отпиваю, замечаю рядом блюдце с печенькой. Он кивает и говорит сдержанное:
— Пока хоть просто отогрейся. Сейчас я что-нибудь сделаю поесть.
Максим вновь исчезает на кухне. Я слышу, как хлопает дверца холодильника, стучит нож по доске. Через несколько минут он возвращается с тарелкой.
— Не шедевр, но сойдет.
На тарелке лежат толстые куски черного хлеба, обильно намазанные сливочным маслом. Сверху — ломтики слабосоленой семги, чуть розоватые, с каплями влаги. Рядом — кружочки свежего огурца и несколько листьев салата.
— Ешь.
Он ставит тарелку передо мной, садится рядом. Я беру хлеб, откусываю. Масло тает на языке, солоноватый вкус рыбы смешивается с хрустом огурца. Я даже не замечаю, как проглатываю первый кусок, потом второй.
— Вот так.
Максим наливает мне еще чаю, подает.
— Как себя чувствуешь?
Я пью маленькими глотками. Крепкий чай разливается внутри, смывая остатки тумана в голове.
— Еще? — спрашивает он, когда тарелка пустеет.
Я качаю головой.
— Спать... — шепчу.
Максим вздыхает, проводит рукой по лицу, гладит, трогает мои волосы:
— Тогда ложись.
Он поправляет подушку, укладывает и осторожно снимает грязную кофту, джинсы.
Голова гудит, очень хочу спать. Сытый желудок заставляет мозг отключиться и больше ни о чем не думать кроме одного: я хочу отдохнуть. Ноги болезненно ломит, тело словно ватное — сил больше нет.
Я не сопротивляюсь, только вздрагиваю, когда его пальцы случайно касаются кожи.
— Ччч…. Спи…
Я тону в подушках, тяжело моргаю.
Максим сидит на краю кровати, его мощный силуэт слегка наклонен вперед, локти опираются о колени, создавая впечатление одновременно расслабленной и напряженной позы.
Его рука поднимается медленно, почти нерешительно – сильные пальцы с едва заметными шрамами на костяшках касаются моей головы.
Сначала просто касаются – как будто проверяют, реальна ли я, можно ли трогать. Потом погружаются в волосы – нежно, но уверенно, с той самой твердостью, которая заставляет мое тело вспоминать его хватку в других, более нежных местах.
Он гладит меня, как гладят любимую вещь – методично, погруженно, растягивая пряди между пальцами.
Его ладонь скользит от макушки к затылку, слегка натягивая корни – ровно настолько, чтобы по коже пробежали мурашки, но не было по-настоящему больно.
Я прикрываю глаза, чувствуя, как его пальцы временами задерживаются – то на виске, то у самого основания шеи, то запутываются в непослушных прядях.
А когда его пальцы случайно задевают мочку уха, я вздрагиваю – и чувствую, как его губы растягиваются в улыбке, которую, кроме меня, никто не видит.
Но вслух он только хрипло цедит:
— Спи уже.
И продолжает гладить.
— Я никуда не уйду, — говорит тихо.
Я хочу ответить, но сон накрывает меня, как волна.
Последнее, что я чувствую перед тем, как сознание окончательно растворяется в теплой пушистой тьме — это его пальцы.
Они движутся с такой бережностью, будто разглаживают шелковую ткань, которую легко повредить грубым прикосновением. Большие, немного шершавые подушечки скользят от висков к затылку, медленно-медленно, разделяя спутавшиеся за день пряди.
Каждое движение — точное, выверенное, будто он боится потревожить даже воздух вокруг меня.
Я чувствую, как его мизинец задевает верхушку уха — легкий, едва уловимый контакт, от которого по спине пробегает тёплая волна.
Его ладонь прижимается к моей голове — не давя, просто ощущая, как волосы просачиваются между пальцами, обвивают их, будто не хотят отпускать.
Он расправляет одну прядь за другой — аккуратно, методично, будто расставляет всё по местам не только в моих волосах, но и в моей душе. Иногда его ногти слегка царапают кожу головы — настолько нежно, что это скорее щекотка, чем дискомфорт.
Где-то на границе сна я улавливаю, как его пальцы задерживаются у самого основания шеи, погружаются глубже в гущу волос, на мгновение сжимают — сильнее, чем прежде, почти по-хозяйски, будто метят территорию.
И тогда, уже почти во сне, я улыбаюсь — потому что знаю: даже когда я усну, его рука останется в моих волосах. Будет охранять. Будет напоминать.