Я молила Вселенную разрешить мне еще хоть раз оказаться там.
… в голове так и стучит “в последний раз”... в старой кладовке завода. Брошенного завода, там где кроме нас никого больше нет.
На заброшенном заводе, где ржавые балки скрипели под порывами ветра, а пыль висела в воздухе, как призраки прошлого. В кладовке, где пахло машинным маслом и старым деревом, где наши с ним отражения мерцали в разбитом зеркале, оставшемся на стене.
Макс.
Его руки — грубые, знакомые — скользили по моей коже, оставляя следы, как будто хотел запомнить меня на ощупь. Его дыхание — горячее, прерывистое — смешивалось с моим. А губы... губы повторяли то, что мы делали тогда, в тот самый первый раз, когда мир сузился до нас двоих, и больше ничего не существовало.
"В последний раз..."
Эти слова стучали у меня в висках, пульсировали в крови, заставляли цепляться за него крепче, жаднее.
Потому что я знала — это всё.
Последний всплеск.
Последний момент, когда я чувствовала себя живой.
Последний раз, когда он смотрел на меня не с жалостью, а с тем самым огнём, от которого когда-то плавилось всё внутри.
И в этом видении...
Мы были счастливы.
Пусть на секунду.
Пусть в заброшенной кладовке, в мире, которого уже нет.
Но это была я.
Настоящая.
Та, что любила его.
Все, чего мне хотелось в последний раз… повторить самые счастливые секунды моей жизни, когда мы с Максом вдвоем и… нам хорошо.
***
Мне никогда не хотелось романтики в общепризнанном понимании этого слова. Романтично для меня — это когда на душе бабочки и все хорошо, а такое бывает, чаще всего, когда рядом со мной — только тот, кто сердцу дорог.
И все.
Больше никого.
***
Еще раз поднимаю руку, смотрю на нее, вижу свое истерзанное тело на изображении. Спрашиваю:
— Тогда почему я не чувствую боль? В симуляции было все — и запахи, и...
— Потому что сейчас вы в переходном режиме, — он увеличивает часть графика. — Ваше сознание буквально разорвано между двумя состояниями.
Внезапно изображение дергается. На секунду я вижу — нет, чувствую — другую комнату. Белые стены, запах жженой пластмассы. Чей-то крик:
"Она выходит из захватывающей петли!"
— Что это было? — я хватаюсь за голову, где внезапно возникает настоящая, физическая боль.
Голову словно острием…
Ммм.
Корчусь, сжимаю губы от боли, я физически ощущаю ее, настоящую, ту, от которой становится страшно — пугающую боль.
Доктор быстро вводит что-то в консоль. Изображение стабилизируется. Я вглядываюсь в график, понимаю, что он — врач — играет здесь главную роль. Его сейчас никто не просил мне что-то вводить и я даже, как будто, стала просыпаться…
Дергаю головой, она опять такая же пустая, как и минутой ранее. Перед глазами все замутилось, поплыло…
Но нет, картина все же не меняется. Тот же доктор, белые стены.
— Побочный эффект. Ваше тело там пытается проснуться, а сознание здесь сопротивляется.
Я начинаю понимать. Это как сонный паралич — ты уже видишь комнату, но все еще во сне. Только в тысячу раз хуже.
И сейчас я здесь.
Там — я вот-вот очнусь, а рассудок все еще не подгрузится куда надо.
— Как мне быть? — смотрю на доктора, но понимаю, что он не подскажет ответ.
Только я сама, больше никто мне не поможет. Только я!
— Эти 24 часа... — начинаю я.
— С момента первого введения. У вас осталось около 17 часов до критического распада нейросвязи.
И тут снова время душит, поджимает.
Черт.
Никуда от него не избавиться, даже здесь оно движется, течет.
Врач замечает:
— Время касается вашего тела. А здесь…
Я продолжаю за него, так как отлично улавливаю его мысль:
— Здесь его нет.
— Да, вы правы. Тут все совсем по-другому. Но… если вы желаете вернуться…
Он открывает графики, показывает мне экран:
Монитор, на нем мелькают поначалу непонятные цифры. 71% интеграции. 29%... чего-то еще.
Чего? Надо бы уточнить. Странно вот так сверху разглядывать свое тело, пытаться понять что с ним, чтобы вытащить себя вот отсюда. Сверху, как говорят.
— Что за второй показатель?
Доктор избегает моего взгляда. Я это замечаю и пытаюсь сразу найти этому причину. Но врач сам признается, говорит мне прямо:
— Уровень сопротивления системы. Ваше подсознание борется против нас.