Глава 22. Максим и... Алиса?
Я прихожу в себя внезапно, резко, словно меня насильно выдернули из глубины беспамятства.
Сознание вспыхивает, как прожектор во тьме, ослепляя и дезориентируя. В висках пульсирует тупая боль, каждый удар сердца отдается огненными молотами в черепе. Язык прилип к пересохшему нёбу, во рту стоит мерзкий, горько-металлический привкус.
Мои веки неимоверно тяжелые, будто кто-то привязал к ним свинцовые грузила.
Больно.
Страшно.
Но в груди — решимость во всем разобраться, все узнать. Но только в груди, в мозгах, в сознании, а тело — оно пока без сил.
Хочется зажмуриться, закрыть глаза и ничего не видеть, веки давят, опускаются…
Я заставляю их подняться через силу, ощущая, как ресницы слипаются от какой-то липкой жидкости. Воздух холодный, пахнет ржавчиной, маслом и... чем-то еще.
Медпрепаратами? Дезинфектором?
Я лежу на чем-то невероятно твердом и холодном. Металлическая поверхность леденит мою спину даже сквозь тонкую ткань рубашки. Пространство вокруг тесное, душное - я почти не могу пошевелиться. Над головой, в сантиметрах от лица, мутное, покрытое слоем пыли и паутины стекло. Слуховое окно? Чердак?
Пытаюсь пошевелиться - бесполезно. Руки онемели, затекли за спиной, крепко привязанные к чему-то металлическому. Ноги тоже скованы, но менее туго - могу хотя бы пошевелить пальцами. В горле адски пересохло, каждый глоток дается с трудом, вызывая приступ кашля, который я с трудом подавляю.
Где я?
Сил двигаться нет.
Лучше бы больничная кровать, там хоть и плохо, но… не так, не настолько. Схожу с ума от того, что я все дальше и дальше лечу к чертям в неизвестную пропасть.
Где я сейчас??
Словно сквозь мутное запотевшее стекло передо мной проплывают размытые образы… будто я смотрю подводное кино через толщу грязной воды.
Картинка то расплывается, то фокусируется и резко становится четкой, как будто кто-то играет с фокусом моего сознания.
Заброшенный склад, тот самый, с тем столом, на котором мы…
Только теперь но словно другой, будто в бреду я вижу ржавые металлические балки, изъеденные временем, они свисают с потолка, будто скелет гигантского зверя.
В груди страх.
За окном — льет бесконечный дождь. Холодно моросит и собирает свои слезы в бездонные лужи.
Холод, но он за окном. А в душе — жар.
Я и Он, мы вдвоем, мы вместе… То, о чем я просила в видении на больничной кушетке, то, чего ТОГДА я так ждала.
И вот оно сейчас.
Кто просил?
Я? На, получи, распишись — вот оно то, что я так лелеяла.
Перевожу взгляд, смотрю на окружающий меня мир заброшенного склада — он весь покрыт пылью, как и мой разум, моя спящее сознание. Повсюду разбросаны деревянные ящики с оторванными крышками, из некоторых вываливается странная желтая пена. В воздухе висит пыль, освещенная тусклым красноватым светом - то ли от аварийных ламп, то ли от заката, проникающего сквозь разбитые окна.
Но я не могу больше смотреть вокруг, взгляд так и упирается в самый центр — туда, где сердцу становится хорошо.
Я и Он.
Всматриваюсь и вдруг замечаю, что я…
У меня… ее глаза.
Или это опять не я?
Но ведь в складе… Мы были вдвоем с Максимом.
Сердце лихорадочно бьется, я ничего не могу понять.
Миг. Вспышка. Словно молнией в глаз — огненная искра. Я встречаюсь с собой взглядом и понимаю, что это…
Опять не я!
Нет.
Я больше не могу это видеть, понимать и осознавать.
Сложно поверить в то, что нас двое. Но она смотрит на меня нагло, сверлит глазами так, словно пьет мою душу, хочет испить до дна.
Не могу смотреть. Максим и… Алиса.
Моя грудь сжимается, когда я понимаю, что вижу.
Максим. Настоящий Максим, не тот холодный врач из моих кошмаров, не поддельный, а дышащий, настоящий.
Его мощные плечи напряжены под тонкой тканью черной рубашки, которая теперь порвана в нескольких местах, обнажая рельефный пресс. Каждая мышца на его руках играет, когда он прижимает Алису к покрытому царапинами металлическому столу.
Он рвет с нее одежду с такой животной яростью, что у меня перехватывает дыхание.
Каждый жест - взрывной, неконтролируемый.
Его пальцы впиваются в тонкую ткань ее блузки, и она рвется с характерным шелковистым звуком, обнажая бледную кожу. Пуговицы разлетаются во все стороны, звеня, падая на бетонный пол.
Но в его глазах…
Боже, в его глазах я вижу то же выражение, что было, когда он смотрел на меня в те редкие моменты, когда забывал о контроле. Это не просто похоть - это нечто более глубокое, темное, почти болезненное.
Его зрачки расширены, в них читается какая-то безумная смесь желания, ненависти и... признания?