Он стоит передо мной.
Вижу нож.
— Ну что... Надеюсь, ты уже поняла, что шутить я не люблю. Где флешка?
Голос скрипит, будто ржавая дверь. Я поднимаю голову, хотя каждое движение отдает тупой болью в висках.
— Я тебе уже сказала... я не брала ее.
Мои губы трескаются, когда я говорю.
Он смеется. Этот звук заставляет мурашки пробежать по спине.
— Ох, какая упрямая. А я ведь предупредил - если будешь врать, будет больно.
Лезвие касается шеи.
Холодное.
Острое.
Я чувствую, как тонкая линия жжения рассекает кожу. Что-то теплое стекает по ключице.
— Ты зря тратишь время... Я ничего тебе не скажу.
Мой голос звучит хрипло, но я держу его ровно. Внутри все дрожит, но он этого не увидит. Не должен увидеть.
— Ты думаешь, если потянешь время, тебя кто-то спасет?
Он резко дергает меня за волосы. Боль пронзает кожу головы, слезы наворачиваются на глаза, но я их не выпускаю.
— Комната плывет перед глазами. Полумрак, липкий, как старая пленка. Я чувствую вкус крови на губах - теплый, металлический. Веревки впиваются в запястья, но я давно перестала ощущать эту боль.
Он стоит передо мной. Член “Черного молота”. Страшный. Все знают, как их люди любят пытать.
— Ну что... Надеюсь, ты уже поняла, что шутить я не люблю. Где флешка?
Голос скрипит, будто ржавая дверь. Я поднимаю голову, хотя каждое движение отдает тупой болью в висках.
—Я тебе уже сказала... я не брала ее.
Мои губы трескаются, когда я говорю.
Он смеется. Этот звук заставляет мурашки пробежать по спине.
— Ох, какая упрямая. А я ведь предупредил - если будешь врать, будет больно.
Лезвие касается шеи.
Холодное.
Острое.
Я чувствую, как тонкая линия жжения рассекает кожу. Что-то теплое стекает по ключице.
— Ты зря тратишь время... Я ничего тебе не скажу.
Мой голос звучит хрипло, но я держу его ровно. Внутри все дрожит, но он этого не увидит. Не должен увидеть.
— Ты думаешь, если потянешь время, тебя кто-то спасет?
Он резко дергает меня за волосы. Боль пронзает кожу головы, слезы наворачиваются на глаза, но я их не выпускаю.
— Ястреб? Да?
Ястреб. Позывной Максима. Откуда-то я знаю это даже сейчас.
В бреду. В пыли. В страхе и ужасе, который сковал меня по самое не хочу.
Не могу.
Не могу больше!!!
Смотрю на то, что происходит с ней и понимаю…
Мы с ней — единое целое и эта игра в Алису медленно тает, как обманчивый мыльный пузырь. Если поначалу он казался реальной планетой со своими мыслями, действиями, то сейчас…
Алиса — вот она, передо мной. Ее мучают, пытают — а я все чувствую. Ей больно, а плачу… Я!
***
Он… этот грязный “Черный молот”, продолжит издеваться пока я не умру. Лучше бы скорее… я не выдержу пыток, но вместе с тем и не сдамся. Придется страшно… жестоко мучаться, пока не умру.
***
— Ястреба ждешь? Только он не придет, сучка. Если ты не понимаешь по-хорошему, по-ласковому, — он касается моего раненого пальца.
Они знают про ястреба.
В сердце стучит гулким ударом — Максим!
Быстро беру себя в руки.
— Я... не знаю, о ком ты, — еле заставляю себя сказать.
Ложь дается тяжело. Он это чувствует.
— Ах вот как?
Кулак в живот. Воздух вырывается из легких. Я сгибаюсь, но веревки не дают упасть.
— Ты правда веришь, что он придет? Что вырвет тебя отсюда, как в каком-то дешевом боевике?
Я поднимаю на него взгляд, выплевываю кровь. Пытаюсь держаться как могу, я должна, у меня хватит сил, — пытаюсь себя обманывать.
Говорю через силу, пытаюсь быть уверенной, но какое там… Говорю как могу:
— Он... не придет. Потому что его нет.
Он смеется снова. Этот смех режет хуже ножа.
— Лжешь плохо, девочка.
Нож прижимается к бедру. Я чувствую, как лезвие давит на кожу.
— Последний раз. Где. Флешка.
Я закрываю глаза на секунду. Меня уже ничто и никто не спасет.
— Иди... к черту.
Мои губы растягиваются в улыбке. Кровавой, кривой, но улыбке.
Я готова к боли.
Я готова ко всему.
Потому что знаю - близок конец.
Глава 24. Путь к себе
Лезвие холодное, оно уже касается моей кожи, и в этот самый миг — мир взрывается.
Дверь вылетает с петель с оглушительным грохотом, осыпая нас градом щепок. Я зажмуриваюсь от внезапного света, врывающегося из коридора, и когда открываю глаза — ОН уже здесь.
Максим.
Весь в черном, с пистолетом в руке. Его глаза горят, как раскаленные угли в темноте.
— Кажется, я вовремя? — его голос звучит спокойно, но я слышу в нем ярость, глухую, звериную.
Мучитель резко оборачивается — но слишком поздно.