— Как ты учил меня стрелять на старом полигоне... Это... это оставь.
Он вздыхает - тяжело, глубоко, будто этот вздох идет из самых глубин его израненной души.
Он хочет мне сказать, что это все оставить — невозможно, что препарат действует самостоятельно, не слушая нас.
Но…
Он молчит.
И я это понимаю. Отлично понимаю. Я тоже хорошо знаю, что я забуду абсолютно все.
Его глаза напротив моих, он смотри на меня так внимательно, что сердце разрывается на куски от боли, от сожаления, от того, что я…
Я не смогу!!!
Не смогу жить дальше зная, что я — имею доступ к важной информации и в любой момент могу ее выдать.
Опасная мысль вдруг пронзает меня:
— А что если… они найдут меня, а я… ничего не знаю.
— Я найду людей… они будут тебя охранять.
— Но как?
— Ты об этом даже не узнаешь.
— Тайно?
— Не знаю. Придумаю. Сделаю тебе липового парня, левого.
— Максим! Нет!
— Успокойся, Алиса. Ты его будешь любить. Уж я придумаю как…
— Но я не хочу.
— Надо, Алиса, надо. Он будет контролировать тебя, защищать.
— Но он же не будет рядом со мной каждый день. Да и потом… флешка в квартире… Пожалуйста… Забери ее… Уничтожь.
Я не успеваю договорить где, Максим торопливо успокаивает меня:
— Рядом с хатой будет сосед. Кто-нибудь из наших.
— Но я…
Он трогает мой лоб, гладит по волосам.
Берет мою руку в свои, переворачивает ладонью вверх. Кожа на внутренней стороне запястья кажется неестественно бледной, почти прозрачной, тонкой, как папиросная бумага. Вены выделяются синими реками под этой хрупкой поверхностью.
— Будет... будет больно? - спрашиваю я, уже зная ответ.
— Ненадолго, - он проводит большим пальцем по моей коже, и это прикосновение кажется единственным якорем в бушующем море.
Игла входит легко, почти безболезненно.
Я даже не моргаю, наблюдая, как металл исчезает под моей кожей. Жидкость, когда начинает поступать в вену, холодная - ледяные волны, растекающиеся по руке, по телу, по сознанию.
— Считай до десяти, - говорит Максим, и его голос уже звучит как будто издалека, через толстый слой ваты.
— Один... — кладовка начинает плыть перед глазами, контуры предметов становятся мягкими, размытыми.
— Два... - его лицо теряет четкость, превращаясь в набор пятен и теней.
— Три... - но мне не страшно. Потому что он здесь. Рядом. Потому что его рука все еще сжимает мою. Потому что в этой пыльной, грязной, пропахшей машинным маслом кладовке - я дома. В последний раз.
Тьма накрывает меня мягко, как старое шерстяное одеяло, как теплые объятия после долгой разлуки.
Последнее, что я чувствую перед тем, как сознание окончательно отключается - его сильные пальцы, которые продолжают крепко держать мою руку, не отпуская даже в небытие.
Глава 26. Алиса
Кавардак в голове, отрывки последних кадров и встревоженное лицо Макса:
— Алиса… Очнись…
Но я лежу, будто без признаков жизни. Он касается моей руки, запястья — проверяет пульс. Потом трогает щеку, касается груди — под левой, слушает сердце.
Бьется.
Но губы… они стали сухими, безжизненными и начинают синеть, словно я не дышу.
— Черт, — срывается с его губ, — неужели…
Он начинает доставать препарат, смотрит на остатки жидкости в шприце — на свет. Морщится, со страхом смотрит на меня…
С его губ срывается безумное:
— Черт. Черт. Черт.
Он хватает мое практически бездыханное тельце и относит в машину. Вижу, как ревет мотор…
…
Больница. Рядом со мной уже не Макс, незнакомая женщина — кто-то из наших, подставная.
Коридор. Больница. Врач… самый простой, обычный, незнакомый, но мне хочется видеть в нем Максима. Только его…
Но мозг начинает очищаться, превращаться в чистый белый лист и мне кажется, что Максим — везде, и вместе с тем — он исчезает из моей жизни. И последнее, что я прошу… лежа в больничной палате…
“Уютная пыльная кладовка. Я и Он. И больше никого”.
***
Я не хочу знать ничего, что будет мне лишним. Я хочу помнить только его… — последнее, что мелькает в мозгу.
Прошу… Сохрани мне хотя бы его запах и его глаза…
— Взамен твоих, — слышу бред, который кажется самой что ни на есть настоящей правдой.
— Я согласна, — киваю, соглашаюсь безумно.
Я готова на все.
***
Я сижу на полу в пустой квартире. Пол подо мной холодный, шершавый, в щелях — засохшая грязь и крошки прошлой жизни. Окно приоткрыто, но воздух всё равно спёртый, будто эти стены годами впитывали в себя страх и ложь.