В руках — флешка. Маленькая, невзрачная. Холодный металл корпуса впивается в ладонь, оставляя на коже красноватый отпечаток. Она будто шепчет: Ты знаешь. Ты всегда знала, что с ней делать.
Но я не знаю.
Нет.
Не я не знаю.
Лера не знает.
А Алиса... Алиса знала. Алиса спрятала флешку и… начался безумный ад.
***
Внезапно меня пробирает дрожь — не от холода, а от чего-то глубже, будто внутри кто-то резко дёрнул за невидимую нить.
Голова раскалывается, боль острая, пульсирующая, будто кто-то методично вбивает гвоздь прямо в висок. Я сжимаю виски пальцами, но это не помогает. Только хуже.
Я закрываю глаза — и тогда приходят они.
Воспоминания.
Но не Леры.
Мои
***
Я — маленькая.
В квартире пахнет водкой, дешёвым табаком и чем-то затхлым, будто воздух здесь никогда не обновлялся.
Одна комната.
Одна кровать с продавленным матрасом, на котором отец спит, когда не валяется на полу.
И я.
Одна.
Трясущаяся девочка в поношенном платье, которое когда-то было голубым, а теперь стало серым от стирок и времени.
Я одна.
Никакой… Алисы… рядом… нет.
За стеной — шаги. Тяжёлые, неровные.
— Алиска! Где ты, сука?!
Это он ко мне — я откликнулась на имя Алиса.
Его голос — хриплый рык, звук, от которого сжимается всё внутри. Я не отвечаю. Не шевелюсь.
Я уже знаю этот ритуал.
Быстро — в шкаф. Такое надо делать всегда, когда он пьяный и когда ведет себя так как сейчас — откуда-то это в моей голове, в моих детских мыслях.
Страх.
Мной руководит страх.
Старая древесина скрипит подо мной, когда я вжимаюсь в угол, под груду маминых вещей, которые отец так и не выбросил. Платье мокрое от слёз, но я не шмыгаю носом. Не дышу.
Если он услышит — будет больно.
Опять.
Дверь в комнату распахивается с грохотом, и я вижу через щель его сапоги — грязные, в потёках чего-то тёмного.
— Выходи, тварь!
Я не выхожу.
Он шарит по комнате, опрокидывает стул. Опирается о стену, спотыкается. Проклинает маму — ту, что умерла.
— Если бы не эта падла в животе, ты бы жила!
Его слова врезаются в меня, как нож. Я знаю, что он прав. Да, это действительно так, он мне сам рассказывал в детстве, только тогда он еще не так сильно пил. Но…
… тоже давал знать, что если б не я…
и я с этим жила все детство, с чувством вины, что я — причина того, что умерла мать. Моя. Моя любимая мама умерла из-за…
МЕНЯ!
***
Бегом в шкаф.
Потом — глухой удар. Он падает.
Тишина.
Потом — храп.
Я жду. Минуту. Пять. Десять.
Потом выползаю.
На полу — осколки бутылки. И кровь. Моя. Я даже не почувствовала, как порезала ноги.
Но я не плачу.
Я уже поняла: слёзы не помогут.
***
Кадр дрожит, в голове — жар, все сливается и… новая картинка.
Я же, только уже чуть старше.
Школа. Коридоры, пахнущие дезинфекцией и чужим потом. Взгляды. Шёпот.
"Грязнуля. Вонючка. Сиротка."
Учителя смотрят сквозь меня. Видят синяки, но делают вид, что не замечают. Соцработница приходит раз в полгода, смотрит на меня как на ущербную, кивает, что-то пишет в блокноте. Ставит галочку напротив меня и это дико бесит. Будто я какая-то неправильная из-за того, что мой отец беспрерывно пьет!
Однажды я не выдерживаю.
Девочка из старшего класса тычет в меня пальцем, смеётся.
— Смотрите, Алиска-помойка опять в одном и том же!
На мне была чистая блузка, просто она у меня… одна.
Все.
Последняя точка терпения.
Она пройдена.
Я поднимаю камень.
Удар. Крик. Кровь на её лице.
Меня не исключают — переводят.
Спецшкола.
Там я встречаю их.
Ребят, у которых тоже нет пути назад.
***
Мне шестнадцать.
Я уже не Алиса.
Алиса — это та, которую били. Которая боялась. Которая умерла в том шкафу.
Теперь я — Лера.
Лера не боится.
Лера бьёт первой.
Именно поэтому Сокол замечает меня.
Он стоит передо мной, высокий, в кожаном пальто, с холодными глазами. Мы с ним уже знакомы, но… я пока одна. Сама по себе.
Рядом — Ястреб. Максим. И я с ним уже в отношениях. Только он один знает Алису — ту, которая настрадалась и теперь спряталась глубоко внутри.
Но для Сокола я — настоящая оторва, которая ничего не боится и хочет быть в группе — там, где ее парень.
— Ты готова быть с нами? — спрашивает он.