Знал, что там в послеоктябрьское время выпускались паровозы, тракторы, а с тридцать первого года - легкие колесно-гусеничные танки БТ, любовно названные «бетушками».
Кошкин видел первые опытные машины этой серии на армейских испытаниях тридцать пятого года. Это было фантастическое зрелище, когда четырнадцатитонный танк буквально перелетел через овраг. Члены приемной комиссии знали причину этой легкости - на тонну веса БТ-7 приходилось двадцать девять лошадиных сил. И специалистам казалось идеальным сочетание четырехсотсильного авиационного мотора с легкой тонкой броней.
Нравились «бетушки» и Серго. Он приезжал на завод в конце пятилетки, и совершенствование боевых машин радовало наркома.
И вот он, Кошкин, послан к конструкторам того танка, а те, вероятно, уже знают, что сто одиннадцатый провалился…
Из- за снежных заносов поезд прибыл с опозданием на шесть часов. На площади перед вокзалом не было ни такси, ни заводской машины; Кошкин сдал чемоданы в камеру хранения и пошел к трамваю.
Должно быть, трамвая давно не было. Люди с мешками, сундуками, облезлыми чемоданами толпились на конечной остановке.
Падал крупный мокрый снег, и скоро шуба и длинноухая шапка стали сырыми и тяжелыми. Кошкин знал, что выглядит нелепо в этой взъерошенной, не по погоде, теплой одежде. Стоявшие рядом девушки хихикали в поднятые воротники легких, осенних пальто, и,ему тоже стало смешно: шуба, приобретенная в Вятке, рассчитанная на северные морозы, служила ему почти восемь лет в Ленинграде, но здесь, на юге, выглядела, наверное, нелепо.
К заводу, на окраину города, Кошкин добрался к концу рабочего дня. Ни директора, ни начальника отдела кадров в заводоуправлении уже не было. Девушка из бюро пропусков передернула плечами, когда он спросил, нет ли поблизости гостиницы.
- Поезжайте в центр.
Не хотелось опять толкаться в душном трамвае, потом выпрашивать место в переполненных гостиницах, но что поделаешь…
Только Кошкин отвернулся от окошка, как сзади кто-то сказал с укоризной:
- Зачем, Надя, приезжего мотаешь?
- А что я могу, Василь Фомич? - виновато ответила девушка.
- В общежитие позвони… Дай-ка трубку!
Кошкин оглянулся. Плотный, широкой кости, человек с крупными выразительными чертами лица и выглядывающей из-под картуза густой проседью смотрел на него.
- Командированный?
- Работать приехал.
- Что же, будем знакомы. Захаров. - Василий Фомич протянул сильную, с натруженной ладонью, руку. - Переночуете у меня, дом просторный.
- Спасибо. - Кошкин назвал свою фамилию.
- А-а, слышал… Директор же обещал машину к поезду прислать! - сказал новый знакомый на улице, и Кошкин вдруг подумал, не тот ли это медник Захаров, о котором ему рассказывал нарком.
- Не о вас ли я слышал от Серго? Это вас рабочие поставили первым советским директором?
Улыбка осветила лицо Захарова.
- Памятлив нарком… А директорствовал я с гулькин нос. Больше отбивали атаки белых. - Простер руку в сторону высокой кирпичной стены: - Заводище! Разве малограмотный мужик подымет? Отнекивался, отбивался, а в ревкоме жмут: «Ты, Вася, кашу заваривал, тебя революция и назначает хозяином». Сел я в бывшее кресло господское, чую - не по мне шапка. Шумлю на митингах: «Я же медник! Имею всего-навсего два класса церковноприходской!» А мне: «Николашка рабочих-директоров не наготовил». Терпел я, терпел и пригрозил, что в Москву поеду, Ленину нажалуюсь. Тут уж подействовало,
Домик Захаровых такой же приземистый, как й все в унылом, горбатом переулке. А внутри - сухо, тепло, весело.
Хозяйка накормила гостя и мужа украинским борщом, варениками с творогом и сметаной. Попотчевала вишневым вареньем, хваля свой садик. Расспросив Кошкина о семье, уговаривала скорее вызвать ее из Ленинграда и, пока дирекция вымудрит казенную квартиру, поселиться у них - благо и школа для старшенькой близко. Фомич же заговорил о людях, с которыми Кошкину предстояло работать:
- Напротив меня Морозов Сан Саныч живет - с божьей искрой мужик. В пятнадцать годков - лучший копировщик завода, а уже в двадцать - старший конструктор тракторного отдела. О бате его, мастере, молва шла, будто весь паровоз в голове держал, без чертежей собирал на старом Бежицком заводе; Саня-то, видать, весь в него. Когда закупили мы танк Кристи, скопировали его, то уже на втором образце нашего БТ Сан Саныч обставил американцев
своей коробкой передач. Угрюмоват, правда, Саня, неулыбчив, бывает, слова из него не выдавишь… Но в конструкторском деле - дока. Может, Михаил Ильич, сейчас и зайдем к нему?
Хозяйка встрепенулась:
- Куда на ночь глядя? Саня, видно, уж спать лег.
- Свет у него, мать. - Откинув плотную штору, Фомич поглядел в окно.
Но хозяйка стояла на своем:
- Гляди, человек устал с дороги. - И начала отелить гостю постель.
РАДОСТЬ В ГОРЬКИЙ ДЕНЬ
1
«Я обманул наркома…» , Эта мысль преследовала Алексея Горнова повсюду.
За сорок дней нового года цех недодал государству семьдесят тысяч тонн стали. Не четыре тысячи двести тонн в сутки, как Алексей обещал Серго, даже не три, а две, редко две с половиной давали с невероятным напряжением.
Без роздыха бушевала метель. На расчистку путей к узловой станции ежедневно выходила половина рабочих завода. Когда несколько составов с углем, известняком и огнеупорами наконец пробились к цехам, нагрянула новая беда: вышла из строя система водоснабжения. Аварии стали еще больше лихорадить домны и мартены.
«Какой я секретарь, если ничего не могу поделать?» - мучился Алексей.
Накануне Нового года его, молодого коммуниста, избрали секретарем партийного бюро мартеновского цеха. Опыта никакого, а тут - авария, растерянность. Алексей ходил в партком завода, шумел, требовал помощи, но свою ответственность ни на кого не сваливал. Дневал и ночевал в цехе. На своей печи показывал: можно и в метели выполнить план, если не опускать руки.
Но от сегодняшней плавки зависело особенно много, может быть, все сталеварское будущее Алексея Горнова. А главное - будущее метода, который он хотел утвердить.
…Возле печи Кондрата Лукича Аврутина, передававшего смену, Алексей задержался.
- Я Любашу к вам отвел, отец.
- Давно нора. В пору уж в роддом.
- Если что, позвоните в цех.
- Не беспокойся. Тебе сегодня нервничать нельзя.
- И не подумаю.
На самом деле Алексей с трудом сдерживал волнение!
«Первая плавка без мастера. Августовская не в счет - в секрете готовилась, чувствовал себя у печи прескверно, будто кражей занимался… Теперь не то: Серго - за эксперимент, и в цехе много союзников. Справлюсь сегодня, закреплю победу на других плавках - докажу, что метод сталевар-мастер имеет будущее».
Нет, Алексей, конечно, понимал: без мастера еще долго не обойтись, пока что лишь двум-трем сталеварам в цехе можно полностью доверить судьбу плавки с начала и до конца. Но чувствовать себя у печи хозяином, смелее принимать самостоятельные решения - к этому должен стремиться каждый.
На Ижорском заводе, куда посылал его Серго смотреть броневые плавки, Алексей увидел именно таких сталеваров - грамотных, уверенных, разговаривающих с мастером на равных. Да робкому, неуверенному, каждую минуту оглядывающемуся на начальство, никогда и не сварить броню, А ее придется варить много, и, может быть, очень скоро - об этом говорил Серго, и Алексею Горнову это давно ясно, потому и впитывал так жадно опыт ижорцев.
Минут за двадцать до третьего гудка Алексей с бригадой был у печи. Подручные, не ожидая начала смены, стали помогать уходящей бригаде заправить пороги после выпуска металла. Мастер не подходил - не хотел смириться х мыслью, что его подчиненный самостоятельно сварит сталь.
Алексей занимался подсчетом, сколько ему нужно железного скрапа, известняка и руды, когда в пролете показался директор завода.