Вавилон все соображал: к чему клонит эта начитанная панночка, что удрала из петербургского водоворота в отцовскую глухомань, где рассчитывала найти уют и покой?
— Я велю сейчас же перевести тебя в комнату… Окна растворяются в сад, обстановка. В общем, живи и набирайся сил. — Придерживая двумя пальчиками белое накрахмаленное платье, чтобы не наступить на него ногой, Вероника вышла из полутемного чулана.
— Ну что ты затеяла? — возмущалась ее мать. — Да он же так провоняет наши комнаты своим мужицким потом, что этого смрада не выведешь никакими духами.
— Маменька, и ты, папа, понимаете, я проведу над этим мужиком эксперимент… Я постараюсь, так сказать, завербовать его, отнять его у революции. Кое-что в обработке таких умов я понимаю. Эта гнида сторицей заплатит за то, что выжгла у нас. — Ее напряженное продолговатое лицо в молитвенном экстазе замерло перед иконами.
— Хо-хо-хо! — Подбив пальцами на переносице пенсне, отец отложил газету. — Вероника, так ты и нам открой свой секрет, как же это ты будешь поворачивать мужицкий разум на наши рельсы?
— Правда, поведай, каким образом ты надеешься перелицовывать закоренелых революционеров? — заинтересовалась и мать.
— Перелицовывать… Если бы это было так легко… Распорол, перекроил, перешил — и вылетай. Тут психология и еще раз психология. Вот, к примеру, этот шаромыжник Вавилон. Он отродясь не спал на белой свежевыглаженной простыне. Так вот, на тебе, дурак, мягкую постель, спи на ней, валяйся, как кот. Он никогда не пробовал то, что мы отныне будем подавать ему на стол. В конце концов этот мужик со дня рождения и поныне не плескался в ванной… Эти атрибуты быта составят первый этап моего эксперимента… Если человек катается как сыр в масле, ему лень думать о какой-то там борьбе за благо порабощенного народа.
— Держу пари, у тебя ничего не выйдет с этим шаромыжником. Ему революция вскружила голову, сбила его с толку… Мужику подавай деньги, тогда он и отца родного продаст. А так, за одну лишь еду…
Вероника фыркнула и сама понесла обед пленнику.
— Как ты тут, Вавилон, не голодаешь?
— Все ваши блюда отдал бы за миску нашего украинского борща! — отрубил Вавилон.
Вероника даже попятилась.
— Какой же ты неблагодарный… Я, мама и папа — все сбились с ног, чтобы угодить тебе, а ты…
— Вы меня поставили на откорм, что ли? Зачем? А где-то люди голодают…
— У человека век короткий, на том свете не дадут того, что есть на этом. Скажи, разве неправду я говорю?
— Про тот свет не знаю. А на этом все должны быть счастливы. Вот для этого и революцию начали.
— Счастье для всех — значит, ни для кого… Если бы ты, Вавилон, хоть немного был грамотным, ты бы понял эту простую истину. Тяжело с тобой говорить. Победит ли революция или нет, а жизнь дается раз — пей, кути, с женщинами веселись. А ты еще и не испытал этих земных благ…
— Или расстреляйте меня, или отпустите! — бросил коротко Вавилон.
— Для мужичья одна приманка — деньги. Я тебе говорил и буду говорить. Хочешь — рискнем… — предложил дочери Мечак.
…Вероника взяла три пачки ассигнаций, принесенных отцом, прикрыла их кружевной салфеткой, прижала к подбородку.
— Сразу будет ручным — он ведь никогда не видел столько денег!
Вероника вкрадчиво приоткрыла к Вавилону дверь. Он от безделья, перегнувшись через подоконник, переговаривался с часовыми, торчавшими под окном. Упрямо стояла посреди комнаты, заговорщицки улыбаясь, и ждала, пока он не обратит на нее внимание.
— Чего это вы, барышня, так сияете, словно побывали в гостях у самого Иисуса Христа?
— Не богохульствуй, Вавилон… Подойди ко мне и протяни ладони. Сейчас свершится чудо из чудес…
— Или расстреляйте, или отпустите меня! Некогда мне вылеживаться на ваших подоконниках. Руки протяни… А может, прикажете на колени перед вами упасть?
— Мы тебе добра желаем, Вавилон, а ты такой неблагодарный… Вот тебе деньги! Бери, они твои. Покупай, что хочешь, на них. Волы, коровы, лошади, земля — все будет твое! — Вероника подошла и начала всовывать ему за пазуху неподатливые, шуршащие деньги.
— Мне? Одному? За какие такие заслуги, барышня? — отпрянув, спросил он.
— За какие заслуги, говоришь? Я вижу, ты верно меня понял. Вот так бы и давно, а то ломаешься. — И Вероника выскользнула из комнаты.
Она кружилась в танце вокруг матери, припевая: «Клюнуло, клюнуло, клюнуло!»
— Сейчас я вам обоим покажу, как богатство одним махом может уничтожить помыслы о революции, — победно воскликнула она. — Идемте! Только тихо-тихо.