Припав к дверной щели, они увидели, как Вавилон сидит на подоконнике и… ножницами безбожно кромсает деньги.
Не выдержав подобного зрелища, отец свирепо распахнул дверь и бросился с кулаками на Вавилона:
— Да ты… Да ты издеваешься над нами, свинья! Застрелить скотину!
Вероника подскочила к отцу, ладонью закрыла ему рот:
— Это сделать мы всегда успеем… Забери маму, она потеряла сознание. Я сама с ним расправлюсь…
Белая как мел, выросла Вероника перед Вавилоном. Хищный злой взгляд, казалось, испепелял его.
Холодным тоном, медленно, с нажимом она произнесла:
— Стоит мне сейчас шевельнуть мизинцем — и от тебя только мокрое место останется… Ты плюешь нам в душу, насмехаешься над нашей добротой. Эти деньги мои отец и мать копили копейка к копейке на протяжении всей своей жизни и подарили тебе, слепец, чтобы ты прозрел, стал человеком, а ты перевел их в мусор…
Среди ночи Вероника осатанело металась по двору. Разостлала на току десять снопов ржи. Велела солдатам вынести конскую упряжь — уздечку, шлею, вожжи… Разыскала каменный каток в клуне.
— Запрягите Вавилона в оглобли! — крикнула на запыхавшихся часовых. — Сегодня он будет нам рожь молотить!
Вывели, теперь уже из погреба, Вавилона под тремя штыками, на которых зловеще отсвечивалось лунное сияние. Через голову, как лошади, набросили шлею, к рукам, выше локтей, привязали оглобли, даже жесткие, холодные удила запихнули между зубов, а на затылке туго скрутили большую уздечку.
— Господи, человек будет молотить рожь! — даже старая помещица ужаснулась. Стояла у окна своей спальни и крестилась.
— Кнут! — отдался эхом девичий голос.
— Вотечки, вотечки кнуток, высокопочтенная панночка.
Рванула вожжи так, что губы у Вавилона под натиском удил вмиг одеревенели. Стеганула кнутом по спине раз, второй, третий… десятый. Но «конь» — ни с места. Кнут яростно свистел в воздухе и накладывал на лицо, шею, руки кровавые рубцы…
Вероника от бессилия зарыдала:
— Расстреляйте гадину!
Распрягли и повели по густой траве к берегу.
И… расстреляли Вавилона.
Да не убили насмерть. Люди подобрали, вылечили, выходили.
…Дед устало закрыл бесцветные глаза и умолк, словно прислушивался к далекому отголоску своей молодости. Потом вдруг встрепенулся, будто испугался, что Юрий, недослушав, уйдет от него.
— Мужчины безотказно повиновались ей, как рабы. Красивая, каналья, была, понукала ими, как хотела. Я поклялся сам себе поймать эту мразь. И вот однажды мы окружили ее небольшой отряд. Но вырвалась, выскользнула из кольца, окаянная. И все же я ее догнал. Как взглянул на красивое лицо, чуть с коня не упал… Не может моя рука поднять саблю на такую красоту. Но превозмог себя: свистнула острая сабля… Я заскочил с одной стороны, потом с другой и отсек ей уши… А лицо пожалел… За это великодушие Вероника всадила мне в правое бедро две пули. Я свалился с коня, а она, окровавленная бестия, унеслась. И потом всем чинила страшную казнь! Вот же и отца твоего… Да и тебя, того, искалечила…
— Так это вы… Вы, дед Вавилон, оставили ее на посмешище?
— Вот немного легче станет мне, вдвоем и заглянем в Крестограбовку. Неужели, змея, жива?
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Голова будто муравейник с копошащимися мыслями. И все одна на другую похожи, и все об одном: как жить дальше?
Юрий лежал у себя во дворе. На своем «ложе». Подставил лицо солнцу. Не заметил — какой-то стебелек упал на губы. Не открывая глаз, подхватил языком и начал жевать. То была полынь, горькая, прямо жгучая.
Через несколько минут, будто с неба, спустилась на него снова вторая веточка — более крупная, пол-лица закрыла. Не задумываясь, откуда она взялась, потянул ее в рот. Как слепец, ощупал ее и начал жевать, словно горечь должна была подавить боль души. Поморщился. В это мгновенье лицо накрыл уже большой стебель, точно его кто нарочно швырнул.
Юрий рывком поднялся на локте, раскрыл глаза. Прислонившись спиной к ясеню, вся озаренная заходящим солнцем, подломив под себя ноги, перед ним сидела молодая женщина… В ее лице было что-то знакомое — у него даже дыхание перехватило? Кто она? Что ей нужно от него?.. Или, может, просто захотелось поиграть в кошки-мышки, вот она и швыряет в него бурьян…
Он присматривался, напрягал зрение так, что глаза начали болеть: черная коса тугим венком обвила голову, лицо белое, изнеженное. Черные брови. Глаза — черносливы… Блестящие-блестящие… Пухлые губы, а в уголках притаилась печаль.