Марина стояла перед ним на коленях. Ее с легким загаром руки быстро летали вслед за иглой. А он не дыша сидел покорно и доверчиво, рассматривал ее вблизи. И не верилось ему, что вот эти руки когда-то ласкали его… Не верилось!
Марина ослепила его своей близостью. Он забыл на миг обо всем на свете, онемел от счастья: вот сидит она перед ним, прикасается к нему, даже щекочет пальцами. Он неотрывно смотрел на нее. Темные блестящие глаза. Они такие же и не такие — где-то глубоко в них запрятана тоска. Ровный нос, губы сочные, полураскрытые, брови густые-густые, а над левой еле заметная родинка. Такая же на шее, ниже уха… Когда-то он шутил: «Чтобы они не обижались друг на друга, я их по очереди буду целовать».
— Вот и все, пришила. Крепко-накрепко, — наклонилась откусить нитку и то ли невзначай, то ли нарочно прижалась щекой к его груди.
Прокуда застонал:
— Прошу тебя, Марина, не приезжай больше…
Марина не спеша спрятала иглу. Спросила:
— Чем тебе помочь, Юрочка? Степан говорил — все для тебя сделает. Как-никак, вы с ним дружили в детстве.
— Спасибо. У меня все есть. Я всем доволен. А то, что хотел бы попросить у него, он не в состоянии сделать.
— Напрасно ты так думаешь. Разве не знаешь, какой у Степана характер?
— Это я на собственной шкуре почувствовал… Когда-то, помню, он как будто в шутку, как бы между прочим бросил мне: «Хоть ты, Прокуда, и любишь Марину, но она будет моей…» Сказал и завязал, навеки завязал…
— Такова жизнь, Юра. Учу десятиклассников, много им рассказываю о любви, а, по сути, сама в любви ничегошеньки не смыслю. Не могу ее постичь, объять умом. Сейчас у меня только птичьего молока нет… Носит меня Степан, как ребенка, на руках, полсвета с ним объездила… А услыхала, что ты вернулся, — все, все сразу отодвинулось назад, помрачилось, и ты заслонил весь свет… Все бросила и, видишь, приехала…
На дороге вдруг засигналила машина.
— Я так и знала… Прислал за мной…
Оба молча поднялись на ноги. Прокуда умоляюще смотрел на Марину:
— Я тебя еще раз прошу: не приезжай больше. В моем положении… Я сойду с ума.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Ночью, в земной тиши, отошла душа Вавилона.
Утреннее солнце спряталось за густые тучи. Черные полосы упали на Вдовью Криницу. Кудлатые, неуклюжие тени метались по степям, заштрихованные моросью. То сновали посланцы грусти, печали и скорби.
Первой отправилась в столярную мастерскую Анна. Сухощавое лицо, маленькие глубоко посаженные глаза — вся внешность женщины выдавала горестный траур. В руках своих несла толстую широкую сосновую доску — сорвала в хате длинную скамью, что тянулась под оконными косяками от красного угла и до полки с посудой. Прикинула на глаз: и не найти лучшего днища для гроба. Хотелось, чтобы именно ее выстроганка легла в основу последнего пристанища Вавилона…
«А чем я хуже Анны?» — мучительно зашевелились мысли в голове Пелагеи. Обшарила все свое подворье — в сарае подвернулась под руку дубовая, аж звенит. Влажной тряпкой вытерла на ней пыль. Эту доску еще до войны где-то добыл ее муж, привез домой, хотел расширить нары, мол, дети пойдут, где ты их класть будешь… Но война все перечеркнула. И теперь не ведает, не знает тот, кто «пропал без вести», зачем понадобилась эта добротная доска. Обхватила обеими руками и побежала вслед за Анной, потому что Вавилон, считай, кровный ей человек — отец ее близнецов.
С крутого пригорка своего подворья скатилась на дорогу заплаканная Агриппина. Колебалась, не знала, куда податься, — у нее не было доски. Да и где ты ее выцыганишь в степном селе. Леса того над Орелью как кот наплакал. Но метнулась по дворам. Ничего нет подходящего — то шашелем побитые, то отрухлявевшие — разваливаются на куски. Кто-то из односельчан надоумил обратиться к Любови Петровне, ведь на ремонт школы дерево привезли. Полетела к учительнице и упросила-таки.
— На такое дело грех отказать.
Взяли они в сарае по свежевыпиленной доске, пахнувшей живицей, и понесли в столярку, где Анна уже замеряла, строгала, выравнивала. Стружки белыми опечаленными кудряшками выкатывались из-под острого язычка рубанка, застилали ей ноги.
Вдовьи жалобные вздохи, частое постукивание топора, глухие удары молотка о доски, тугой звон гвоздей, забиваемых в древесину, — все это сливалось в единую траурную похоронную музыку.
Вдовы делали Вавилону гроб, вкладывая в него тепло своих сердец, чтобы ему в сырой земле, на том свете, не холодно было лежать.
В гробу, обитом красной китайкой, усыпанном цветами, на ссутулившихся вдовьих плечах смиренно плыл Вавилон. Его провожала вся деревня…