ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Каждый человек до последнего вздоха живет надеждой. Надежда свивает потаенные гнезда в отдаленных уголках человеческой души и зарницей вспыхивает, манит, зовет, не дает упасть.
Прокуде казалось: надежда его увяла. Не знал, куда податься за советом. Тянулся к деду Вавилону. Собирались с ним наведаться в Крестограбовку, чтобы убедиться, безухая — та ли это атаманша… Да смерть не ждет, смерть безучастна ко всем человеческим делам.
И решил наконец не ждать, когда появится Стелла. Без этой неугомонной дивчины, которая играет с ним в любовь, будет даже спокойнее все выяснить, до всего в конце концов докопаться.
И вот Прокуда стоит у знакомой калитки.
— Кого я вижу?.. Юра, какими ветрами тебя занесло к нам? А я сегодня хотела было помчаться к тебе в гости. — Неожиданно из-под низкорослой шелковицы вынырнула Стелла. Губы, лицо — все забрызгано соком. Пальцы рук словно в чернилах. По-мальчишески подскочила к Юрию, чмокнула его в щеку и, как козочка, легко скользнула к колодцу умываться.
Из сеней выглянула сухопарая подвижная старуха. Ее морщинистое лицо передернулось в слабой улыбке.
— Ну, здравствуй, здравствуй, — подошла и подала Юрию холодную, обтянутую сухой кожей руку.
— Что так смотришь? Не узнал меня?
— Да нет, я вас и на том свете узнаю, бабушка…
— Чтоб у тебя язык отвалился. Не знаешь, как меня звать?
— Вера Кирилловна! — отозвалась от колодца Стелла. — Чего ты такой сердитый, Юра?
— Устал, — вытер он вспотевший лоб рукавом рубахи.
— На тебе же, парень, лица нет! Не заболел ли? — затрещала старуха.
— Я принес долг…
— А, долг… — Старуха деликатно взяла его под руку и повела в свою хату.
В горницу впорхнула и Стелла: она радовалась тому, что Прокуда так неожиданно пожаловал в гости.
— Я не люблю быть должником, Пришел расквитаться, — угрюмо буркнул он.
— Ты снова не то слово употребил, Юра!
— И все-таки рас-кви-тать-ся! Долг есть долг! — Жгучим взглядом он уставился на старуху. Достал из кармана деньги, протянул ей. — Спасибо, за все спасибо.
— Слушай, Юра, что с тобой творится? Тебя словно кто-то подменил. В твоем голосе столько иронии, сарказма.
— Да, парень, моя внучка о тебе только и говорит. Ложится вечером спать, встает утром, садится есть — все слова о тебе. Скажи, чем ты приворожил ее?
— Я сам себе сейчас не рад.
— Да, были в народе когда-то так называемые костоправы. Как бы ты ни растрощил ногу, он тебе по косточке сложит, слепит. Будет возиться с тобой до тех пор, пока не исцелит. Когда-то, говорю, были костоправы, а теперь душеправы, а точнее — душегубы…
Молчал. Но все тело пронизывала дрожь. «Она, ей-богу, она! Зарубила моего отца, мою душу искалечила, а теперь, видите ли, пустословит о человеческих душах. Сколько же ты их окровавила своими костлявыми руками?»
В болезненном воображении Прокуды, будто сквозь мутную пелену, начало проступать женское лицо. Оно наплывало из жуткой дали все отчетливее и отчетливее. И он, ничего уже не соображая, что есть мочи закричал:
— Она, мама! Го-ло-во-рез-ка!.. Вероника!.. Она, мама!
Густой бас потряс хату, даже оконные стекла задребезжали. Призрак внезапно исчез, а вместо него предстало перед глазами изрезанное глубокими морщинами лицо. Оно стало вдруг виновато-растерянным.
— Ты, бабка, знаешь Данилу Прокуду? Я его сын. Ты зарубила моего отца… А нас, детей, принудила тогда смотреть, как будет умирать красноармеец. Двух девочек, моих сестер, ты забрала на их погибель. А я спрятался, выжил, как видишь. И вот пришел к тебе. Ты не Вера Кирилловна. Ты — Вероника, бандитка! Затерялась меж людей, спряталась. Но от меня тебе уже не удрать…
Старуха вмиг сорвалась с табурета, подскочила к Прокуде и перепуганно заглянула ему в глаза, словно опознавая кого-то далекого, знакомого. А потом, судорожно вцепившись в него, отчаянно застонала. Исступленно подняла над головой руки с растопыренными пальцами, словно защищаясь от напора огня, попятилась к кровати. Громко завопила и бревном упала на белую гору подушек…
— Я… я пришел рас-кви-тать-ся, — Юрий, словно извиняясь, повернулся к Стелле.
Девушка, ничего не понимая, бросилась в сени за водой, с полной кружкой подбежала к потерявшей сознание старухе, но та уже коченела на глазах…
— Ты… ты убийца! — вырвался у нее душераздирающий крик.
Прокуда уже не слышал этого крика. Закрыв глаза, вырвался из душной хаты…