— О-о-о, Максимка, а куда же девалась твоя тетя?
— Понимаешь, чтобы нас не стеснять, она ушла к соседке ночевать.
— А что у тебя, Максимка, торчит из кармана? Какой-то узелок…
— Да… Это я дома на шестке взял семена цветов. Мама очень любила цветы. — Вытащил из кармана белый рукавчик от детской рубашонки, перевязанный с двух сторон красными нитками: — Вот посеять бы их…
— Поздно уже. Не взойдут… Лето!
— А давай, женушка, попробуем! Если вырастут, я вернусь из похода, а если нет, то… — он остановился на полуслове и протянул ей рукавчик с семенами.
— Не говори так, Максим… Страшно!
До восхода солнца вскопали грядку под окном теткиной комнаты, густо засеяли мелкими семенами, забороновали граблями, полили сухую землю водой, старательно обложила Аннушка клумбу камешками, валявшимися во дворе.
— Цветы на счастье посеяли! — уверенно сказал Максим.
Вот так, без сватов, без помолвки, без венчания в церкви и без свадьбы, стала Аннушка женой Максима. А супружеская жизнь длилась всего-то навсего двое суток.
Семена дружно взошли, разросся цветник, вспыхнул невиданными красками. Но Максим так и не возвратился из похода. Споткнулся где-то его буланый…
Вереницы лет уплыли за горизонт, погасли далекими зарницами. Уже и Анной Родионовной стали ее величать, а она все сеяла да выращивала цветы. Стебелек за стебельком срезала, складывала в белую корзину и несла любовь свою людям, раздавала цветы на помин души.
Нависла черная туча оккупации. Пожух цветник. Беспомощный, израненный Днепровск лежал на желтом песчаном берегу. Никто не замазывал известкой раны-дыры в стенах домов, не протирал закопченных глаз-окон, не мыл поутру запыленный асфальт. Улицы опустели, люди словно вымерли.
Фронт погромыхал снарядами куда-то за Днепр. Мрачная тишина улеглась в руинах.
Родионовна по-прежнему хлопотала возле своей клумбы.
— Цветы, как дети, всегда милы. Цветы не любят злых людей, — неожиданно услышала она и выпрямилась: чей же это такой знакомый, чуть с хрипотцой голос?
Перед Родионовной стоял старик с сучковатым посохом в руках. В ветхой одежонке, за плечами полупустая котомка. На ногах старые, трижды чиненные башмаки. Простоволосый, с длинной, по пояс, седой бородой. Измученное землистое лицо.
— Не узнаю… Господи, кто вы? — произнесла шепотом.
— Говорят люди, у вас есть семена цветов. Может, продадите мне хотя бы немножечко?
— Да… Да… Конечно… Богдан Тимофеевич! — замерла на месте Родионовна, узнав профессора Молодана.
— Тссс! — приложил тот палец к своим губам, мол, прошу быть поосторожнее и не подымать шума, крика.
— Попить вам, дедушка? Хлеба нет, а вода, слава богу, еще есть. Заходите в сенцы, вон там полное ведерко. Прохожему старцу грех отказать, — задыхаясь от волнения, говорила Родионовна, а сама то и дело озиралась по сторонам. Посматривала на соседние дворы, не заметил ли кто, что к ней зашел посторонний человек.
Тяжело сутулясь, шаркая ногами, профессор переступил низкий порог ее дома и от изнеможения почти упал на пол.
— Дорогой Богдан Тимофеевич! Я сейчас вам дам стульчик, — засуетилась Родионовна, пытаясь помочь старику.
— Не беспокойтесь, Родионовна. Я только передохну…
— Откуда же вы взялись? Что на белом свете творится?
Молодан еле-еле шевелил потрескавшимися губами:
— Разбомбило эшелон, в плен к фашистам попал… Вот уже около месяца блуждаю… Напопрошайничал, видите, одежды и по пути к вам забрел. Не ведаю, где моя семья… Разыскиваю партизан. Говорю с вами, Родионовна, доверительно.
— Кто бы мог подумать, что за такое короткое время фашисты полмира заграбастают?
— Что может сделать с человеком война: недавно я безнадежно больным возвращал надежду. Мои руки несли людям здоровье, счастье, а теперь их хоть выбрось. Попрошайничаю… Профессор — попрошайка!
— Богдан Тимофеевич, не отчаивайтесь. Вы же сами учили студентов: «Отчаяние — помощник смерти». — Присела на пол, расстегнула ему на груди замызганный пиджак. — Снимите, пожалуйста.
— Задохнусь, как рыба без воды… Не выживу я здесь… Ведь мои руки могли бы исцелять, лечить на фронте раненых…
— Сначала отдохните, Богдан Тимофеевич. Нужно выспаться, тогда и мысли прояснятся. Раздевайтесь и будьте как дома. Сейчас накормлю вас…
— Спасибо. Я так устал — не до еды.
Она уложила его, как ребенка, на кровать и тихо вышла во двор караулить его покой.
Под вечер осторожно приоткрыла дверь, зашла в комнату посмотреть на гостя: изможденное лицо старика, которое всегда было красным и свежим, как перец, сейчас осунулось, как-то пожелтело. Пусть, пусть человек отоспится, ведь ничто так не возвращает силы, как блаженный сон.