— Ты меня, дружище, ошарашил: Петр Крица… Да ведь ему, если бы не я, не видеть института как собственных ушей. Недобрал баллы. Я как-то зашел к ректору, а он со слезами на глазах упрашивает его, мол, он из детского дома, сирота… Вижу, тот колеблется, не знает, что делать. Я и шепни ему на ухо: «Такого грешно не взять…» И натянули ему несчастный балл, зачислили. А теперь, видишь, сует голову, куда не надо. Рискует ведь вылететь из института. Жаль парня…
— Да, он может сильно влипнуть с этим Молоданом, — поддакнул Канцюка.
— Надо что-то придумать и отвести беду от Крицы. Надо упредить… Но как, как? — Лускань потер лоб.
— Пусть вызовут его в деканат и протрут с песочком.
— Не тот ход, — прервал Костю доцент. — Парень он молодой, горячий… Может озлобиться… Не наломать бы дров… Деликатность, тактичность, чуткость — вот альфа и омега воспитания.
— Вениамин Вениаминович, а вы с ним сами поговорите. Требовательно, по-отцовски… Он вас послушает. А если нет — закрутите гайку до основания!
— Как бы резьбу не сорвать…
— Но и цацкаться с ним не стоит. Предателя ведь обеливает…
— Не горячись. Послушай меня внимательно. Сбился с дороги Крица и сам того не понимает. Еще не поздно парня спасти. Надо ловко забрать у него то письмо. Этим мы, так сказать, его остановим. Он помыкается туда-сюда и утихнет. А позже нам еще и спасибо скажет.
Костя, слушая Лусканя, пришел в изумление: какой же все-таки он беспокойный человек! Переживает за каждого студента. А о себе никогда и словом не обмолвится, чем живет, о чем думает, к чему стремится…
Сегодня у Канцюки блаженное состояние. Не омрачала солнечного настроения даже комическая ситуация: хотел отомстить Крице, а выходит, что он, Канцюка, должен самолично Петра спасать от беды. Чертовщина какая-то получается! Но ведь Вениамину Вениаминовичу виднее. И никуда не попрешь, должен согласиться.
— Да, я смогу… Я принесу вам берлинское письмо, — выдавил из себя Костя.
— Я знаю, ты Крицу не оставишь в беде. На то же мы и люди, чтобы помогать друг другу, — Лускань обнял Костю и как бы между прочим предупредил: — Только чур, шито-крыто. Делай людям добро тихо.
Пожали друг другу руки и разошлись.
ЖИТЬ, ОТВЕЧАЯ ЗА ВСЕ!
«Приходите! Поговорим на тему «Жить, отвечая за все!».
Когда Женя прочла это непривычное объявление, у нее шевельнулась рискованная мысль: «Вот бы там и о дедушке вспомнить…» Посоветовалась с Петром, а тот обеими руками «за». Тополенко и Ковшов тоже были согласны.
И вот настал многообещающий диспут. Женя, бодрая, оживленная, в приподнятом настроении, с большим букетом цветов зашла в общежитие, чтобы вместе с ребятами направиться в институт.
— Моя мама часто говорит: «Студент за своей наукой не видит ни белого свету, ни весеннего цвету». Так я вам целый сноп притащила…
Петр сдержанно, с каким-то холодным отчуждением поблагодарил ее за цветы. Обрезал, подравнял стебли, набрал в литровую банку из-под варенья воды, пристроил цветы и безразлично уставился в раскрытое окно.
— Твоя мама, Женя, мудрая женщина! — Рыжеволосый Ковшов склонил голову над букетом, жадно вдыхая дурманящий запах.
— Мы не заслуживаем этой красоты… Растяпы! Разини!
— Ты, Иван, прав. Проворонили, потеряли письмо. Ценнейший документ!.. — Канцюка тонко вымещал злобу на недругах.
— Какое письмо? — Женя непонимающе посмотрела на Петра.
Раздраженный, раздосадованный, в сильном нервном потрясении, Крица, насупив тугие брови, угрюмо ходил из угла в угол по комнате. Не хотелось и рта открывать. Но Женя ждала ответа на свой вопрос.
— Берлинское… — обронил он единственное слово.
— Как? Да что вы… Петя! У нас же сегодня… Мы ведь договорились на диспуте зачитать вслух письмо, — чистую голубизну глаз затянула пелена слез.
Крица беспомощно развел руками:
— Женя, не обижайся. Выслушай. Нелепейшая ситуация! Вчера на перемене я ознакомил с письмом всех ребят из нашей группы. Они с невероятным увлечением слушали… Ты бы видела! Говорили, что это письмо действительно написано рукой немецкого коммуниста. Я даже подпрыгнул от радости, что нашел единомышленников. А тут звонок, суматоха, давка в коридоре. Помню, я побежал на свое место и сунул письмо в книжку. После лекций вернулся в общежитие, принялся его разыскивать — нет. Хоть убей, не знаю, куда оно девалось! Вверх дном перевернули комнату, каждую книжку постранично просмотрели. Сегодня переспросил каждого в группе: может, разыграли злую шутку?.. Нет! Никто ничего не знает, не ведает. Женя, извини за… халатность… — Петр умоляюще смотрел на девушку.