Все долго молчали, как на похоронах.
Нарушил тишину Иван:
— Эх вы, рыцари… без страха и упрека! Уже и руки опустили. Да мы же знаем это письмо наизусть. Нас, хлопцев, четверо. Две девушки, Женя и Люда. Шесть человек собственными глазами видели письмо из Берлина. Придет на подмогу весь наш курс. Ну и в придачу — Люся Капустина, секретарь деканата. Она же сама тебе, Петр, вручила письмо, — быстро жестикулировал руками Тополенко.
— Абсолютно правильно. Гениальный выход найден! — воскликнул Ковшов.
— Отстаивать честь мертвых очень сложно… Нужны убедительные документы, — сказала Женя с сокрушенным видом.
— Студенты и на слово поверят, — возразил Канцюка.
Крица виновато подошел к Жене, взял огорченную девушку за руку:
— Уж если мы начали ворошить прошлое, докопаемся до истины… Чего бы это нам ни стоило! — его слова звучали как клятва.
— Тогда собирайтесь, а то опоздаем. Я побегу за Людой, а вы нас ожидайте в скверике, — подняла на Петра чуть посветлевшие глаза.
Диспут начался вяло и скучно. Ораторы с заранее заготовленными шпаргалками ратовали за стопроцентную успеваемость, развивали похожие друг на друга мысли о высоком долге будущих врачей.
Студенты ожидали от вечера явно чего-то большего, а тут была та же надоевшая казенщина. В недоумении посматривали друг на друга: вот это и все?
Неразлучная троица сидела на самой галерке. Рядом с ними — Женя с Людой, а за спиной девушек забился в самый угол Костя.
Крица внимательно слушал выступления и наконец почувствовал, что настал момент, который он так долго ожидал.
— Разрешите! — сорвался он с места.
Женя успела сжать его руку и шепнула вдогонку:
— Ни пуха ни пера…
Не ожидая одобрительного кивка секретаря институтского комитета комсомола Вадима Винницкого, ведущего нынешний вечер, Крица устремился на средину зала. Высокий, плечистый, шагал твердо и решительно. Зал приглушенно шумел. На Крицу, как и на его предшественников, смотрели с недоверием.
Петр остановился, ожидая тишины. Все придирчиво рассматривали его. Взволнованное лицо, блестевшие от душевного напряжения глаза приковывали внимание собравшихся. И зал постепенно затих.
— Давай квинтэссенцию! — раздался чей-то пронзительный возглас.
— Согласен! Вот она, квинтэссенция: кто из вас слышал о выдающемся ученом-химике Молодане Богдане Тимофеевиче? До войны он работал в нашем институте.
— Что за чепуха?
— К чему этот провокационный вопрос?
— В огороде бузина…
— Не морочь голову, парень, этим предателем. Знаем!..
Реплики сыпались, как созревшие плоды с дерева.
— Да, изменник родины заслуживает страшной кары — вечного забвения… В таком случае приговор не подлежит обжалованию. Я же хочу заступиться за оклеветанного человека… Молодана хорошо знают, склоняют перед его памятью головы в Германской Демократической Республике. А мы у себя дома затоптали, оплевали его…
— Петя, извини, пожалуйста, извини, — Вадим Винницкий судорожно прервал выступление Крицы: — Понимаешь, мы не планировали так широко ставить вопрос. Мы отвечаем за все только в рамках института… У нас много своих, студенческих проблем. Вот об этом и давай… А с профессором, я думаю, без нас разберутся.
Зал притих, присмирел. Воцарилась, как перед грозой, мертвая тишина.
И неожиданно зазвучали голоса:
— Чего там, пусть говорит!
— Не закрывайте рот!
— Известно, к чему ведет. Хочет, чтобы мы и за предателей отвечали. Этого еще нам не хватало! — бросил в Петра слова-камни краснощекий юнец, сидевший в третьем ряду.
Крица сохранял спокойствие, хотя это стоило ему больших усилий, потом сделал паузу и продолжал:
— Профессора окрестили предателем… Проще простого на судьбе человека поставить черную печать забвения.
— Эй, правдоискатель, а у тебя есть документальное доказательство?.. Не родственник ли тебе Молодан?
— С внучкой профессора помолвлен. Вот он перед ней и строит из себя героя…
— Как вам не стыдно, — сорвался с места Ковшов.
— Вадим, наведи порядок! Дай возможность высказаться! — сложив обе ладони в трубку, во весь голос прогудел Тополенко.
Винницкий не спеша поднялся со стула, стал утихомиривать зал.
Но страсти разгорелись.
Секретарь схватил тяжелый граненый стакан и затарабанил им о графин: