ДЕРЗКИЙ ШАГ
Петр несколько дней не был на занятиях. Женя таскала ему из дому вкусную еду и бежала в институт: у пятикурсницы дел по горло.
Сегодня, присев на минутку к Петру на койку, таинственным шепотом сообщила:
— Знаешь, кто забрал дедушкины папки? Братченко…
— Братченко? Интересно, куда же он их девал? Это же, мягко говоря, какое-то недоразумение — прикарманить чужие работы… Братченко… Из ассистента он уже давным-давно вырос в доцента. Член парткома…
— Петя, успокойся. Я сегодня же все обязательно прозондирую. — Чмокнув его в щеку, девушка торопливо ушла.
Заглянул и Федор Поликарпович.
— Как здоровье, Петя?
— Нормально.
Крица решил не задавать ему вопросов, ждать, когда он сам что-то скажет. А тот молчал, молчал, а потом тихо проговорил:
— Все, что я тогда ляпнул, истинная правда. Но больше я тебе, друг, ничего не скажу.
— Я слыхал, будто вы на фронте воевали вместе с Вениамином Вениаминовичем?
— Былое быльем поросло…
— Извините. Но хотя бы в двух словах о той диссертации…
— Это дело прошлое. Не хочу ворошить…
— Право же, не верится, чтобы Вениамин Вениаминович…
— Не тяни меня за язык. Хочешь, сам раскусывай твердый орешек, да смотри только зубы не поломай, — вспылил Поликарпович и поспешно покинул больного.
Крица нервничал. Лускань… Братченко… Оба доценты. Ну, допустим, кто-то из них присвоил рукописи Молодана и воспользовался ими. Но при чем здесь электрик? Какое отношение он имеет к этой, с позволения сказать, истории?
Что же ему делать? Долго раздумывал и в конце концов решил пойти на недопустимую, непозволительную хитрость: Люда могла бы через Роберта все выведать. Он же в нее влюблен по уши. К тому же еще и учит сестру водить машину. Люда должна стать в доме Лусканя своим человеком. Брать книги из библиотеки Вениамина Вениаминовича… А при случае заглянуть в домашний архив доцента… Пойдет ли сестра на этот риск?
После занятий Люда как вихрь ворвалась к брату в комнату:
— Ты жив, курилка? Принесла пирожки с капустой. Бери. Горячие.
— Спасибо. Я не голоден. Женя ведь не забывает меня. А впрочем, давай один.
— Тебе получше?
— Заживает все как на собаке.
— Меня не покидает ощущение, что их кто-то подослал.
— Тополенко и Ковшов прощупывают Костю, чем он дышит. Не кажется ли тебе, что у него рыльце в пушку? Уж очень он в последнее время покладист.
— В институте идет всякая возня… Я боюсь за тебя, Петя. Винницкий бросается фразами: «Крица вечер сорвал… Крица предателей за уши вытягивает на свет божий… Крица — смутьян, подбивает студентов ва раздоры, беспорядки…»
— Испугалась Винницкого?
— Дураку закон не писан…
— Люда, пока там суды да пересуды, кое-что обмозговать надо бы. — И Петр изложил сестре свой план в деталях. Затем посмотрел ей в глаза и строго сказал: — Условие жесткое. Сможешь, берись, не согласна — насиловать твою волю не стану.
Люда съежилась как от холода:
— Страшно… Я больше всего опасаюсь Майи Черненко. Она меня съест. И так уже надулась, потому что Роберт учит вождению меня одну. Говорит, она бездарная, как валенок…
— Ветер в голове у этого Роберта.
— Влюбчив и пижон. Мое внимание его только раззадорит, ни больше ни меньше. Трагедий не будет. Так что попытаюсь твое задание выполнить! Если надо, значит, надо. Но как все это воспримет Виталий? Мы ведь дружим с ним…
— Я ему все объясню. И Тополенко скажу. А Косте — ни слова. Не верю я ему!
— Кстати, у нас на следующей неделе танцы. Роберт, как всегда, будет здесь.
— Прошу тебя, Людочка, будь умницей. Играй, но не переигрывай…
У Майи сегодня прекрасное настроение. Голову безжалостно стягивают бигуди. На лице маска из яичного желтка. В длинном пестром халате она бежит по коридору, напевая себе под нос песенку, осторожно держа старательно выутюженное платье. Независимая, самоуверенная, она ворвалась в свою тринадцатую.
В комнате возле большого зеркала, неизвестно когда и кем выщербленного, прибитого к стене на уровне коечных спинок, стоят две первокурсницы — вертлявые, звонкоголосые синички.
Люда Крица примеряет платье, тоже собирается на танцы. Сияют глаза, сияют, кажется, и ямочки на щеках.
У Майи высокая модная прическа, броское платье, яркая косметика. Она знала, что здесь, в общежитии, вряд ли кто из девчат может за ней угнаться по части моды и количеству поклонников, всегда окружающих ее на вечерах. Она с головы до ног осмотрела Люду, свою соперницу. Ах, как она ее ненавидит! Ненавидит за то, что заворожили Роберта ее огромные цыганские глаза да длинные черные, как ночь, косы.