— Все это одни только домыслы, — покровительственно похлопал Петра по плечу. — Ничего, задиристый петух, со временем наберешься ума… — снова похлопал он ободряюще Петра по плечу.
— Вениамин Вениаминович, я знаю, мой максимализм вредит мне… Но вы сами своими словами вызвали меня на откровенность. Признайтесь, пожалуйста, честно, когда вы искренни — за кафедрой на лекции или сейчас со мной?
Лусканя всего передернуло от этих слов:
— Как ты разговариваешь? Ведь я твой учитель!
— Прошу прощения, — опустил голову Крица. — Кстати, Вениамин Вениаминович, слезно прошу, поищите письмо.
— Обязательно. Непременно. Поищу. Найду — и тут же отдам его. А ты прислушайся к моим советам!
Крица сожалел о предпринятой им авантюре, в которую втянул сестренку. Тем более выяснилось, что за Лусканем нет грехов с чужими диссертациями… Федя что-то натемнил… Папки с рукописями Молодана до листика нашлись. Зарегистрированы, лежат в научной библиотеке. Ими не воспользовались ни Братченко, ни Лускань.
Но Крицу терзали сомнения: зачем же тогда Лускань прикарманил берлинское письмо? Зачем?
БОЛЬ
Зеленая колесница весны, набирая скорость, приближалась к экзаменам.
Петр похудел, побледнел.
На сердце у Крицы было невесело — сбился с пути, запутался он… Не знал, за что дальше уцепиться, к кому обратиться за помощью, советом. Пойти к Братченко? Выложить ему все начистоту. Так вот, мол, и так: по неизвестным причинам письмо Карла Шерринга очутилось у Вениамина Вениаминовича…
Нет, это уж слишком. Дураком назовут его в парткоме и на том все закончится. Какое моральное право имеет он, студент Крица, сомневаться в честности доцента Лусканя?
Но чем сложнее, труднее, заковыристее становились поиски, тем упорнее проводил их Петр.
И вдруг в один из таких нервных, напряженных дней его срочно вызвали на заседание комитета комсомола в кабинет Винницкого.
Комитет был в полном составе. Вадим начал говорить, как всегда, уверенно, несколько заученно, но четко, с нажимом.
— Петр, мы вызвали тебя по персональному делу. Твоим выходкам пора положить конец! — А потом тихо, спокойно, обращаясь к членам комитета: — Я с вашего позволения попытаюсь кратко охарактеризовать нравственный облик Крицы…
В этой речи было все, что необходимо для данного момента. В ней фигурировало и собрание, которое якобы пытался сорвать Крица, и профессор Молодан, пошедший в услужение немцам, и его внучка Женя, и ребята из общежития, получившие у выступающего ярлычок «группировка», и письмо из Берлина. И венчали все эти факты слова как вывод из всего сказанного — исключить из комсомола!
В кабинете царила тишина.
— Есть предложение заслушать Крицу, — едва слышно произнес кто-то из членов комитета.
Петр прерывисто дышал, волнение сжимало грудь. Сдерживая себя, чтобы не взорваться, он начал:
— У Жени есть святыня — дедушка, известный до войны профессор Молодан. Когда я впервые с ней познакомился, она мне все, что знала, рассказала о нем. И я вот так же, как ты сейчас, Вадим, наговорил ей глупостей: что ее дедушка такой-сякой…
— Слушай, Крица, ты здесь не разыгрывай мелодраму, — перебил Петра Винницкий.
— Я же не мешал тебе говорить, Вадим? Выслушай и ты меня.
Винницкий поежился, а потом как бы между прочим начал стряхивать с лацкана пиджака почти невидимые пылинки. Этот жест означал: говори не говори, а свое получишь…
— Кто был на вечере, тот помнит, что я резко выступил в защиту профессора Молодана… И сейчас я не отказываюсь от мысли, что ученому надо вернуть доброе имя. Мы такими людьми не имеем права разбрасываться. И я не успокоюсь до тех пор, пока с ребятами не докажу, что Молодан — советский ученый.
— Кто желает выступить? — Вадим властно, широко раскинул руки на столе. Посмотрел на совсем юного студентика, сидевшего в центре. Взгляд секретаря требовал, приказывал.
— Вадим Семенович, разрешите первым, — неуверенно, как первоклассник, поднял вверх руку самый молодой из членов комитета.
— Начинай, Орест! — одобряюще улыбнулся Винницкий, ведь все шло по намеченному плану.
— У меня прежде всего вопрос к Крице: советовался ли он в комитете комсомола или в партбюро, когда брался за… реабилитацию Молодана?
— Нет! Я считаю, что справедливость нужно отстаивать без подсказки. Это делается по велению разума и сердца. Кто, скажите, уполномочивал Смирнова возвеличивать защитников Брестской крепости? Гражданское мужество!