— Разрешите войти, Юрий Михайлович? — прозвучал густой бас.
Братченко повернулся на голос и увидел Петра Крицу, а за его спиной толпились хлопцы и девчата.
— О волке толк, а тут и волк… Проходите, друзья! — Братченко радостно шагнул навстречу студентам.
— Юрий Михайлович, отпустите меня, — умоляюще проговорил Канцюка. — Добавить больше нечего. А вам скажу. Не суждено моим рукам держать скальпель — буду у станка стоять.
— Смотри, тебе видней. Человек — сам творец своей судьбы. Запомни мое отцовское наставление: где бы ты ни жил, что бы ни делал, ежеминутно, ежечасно сдавай экзамен на порядочность, и люди уважать будут.
— Запомню. — Неестественно высоко поднимая ноги, как слепой, который боится споткнуться, Канцюка вышел из кабинета.
— Живет человек на белом свете, не зная, чего он сам хочет, — вздохнул Петр.
— Ты, Крица, поверхностно судишь о Канцюке. Одна комната приютила вас, учишься с ним на одном курсе, одним воздухом дышишь, а не раскусил его. А он хитрее всех вас, вместе взятых, но об этом мы еще при случае поговорим. Что же привело вас ко мне?
— Мы принесли берлинское письмо. Вот оно. Хотелось бы знать мнение парткома о нем. Винницкий считает, что мы крамолой занимаемся. Ставит вопрос ребром: исключить закоперщика Крицу из комсомола за то, что он, видите ли, докапывается, был ли профессор Молодан предателем или нет? — волнуясь, говорила Женя.
Братченко читал медленно, вдумываясь, взвешивая каждое слово, что же он им скажет.
Наконец Юрий Михайлович скупо улыбнулся:
— Письмо очень серьезное. Написано убедительно. Ему нельзя не верить. «С социалистическим приветом» — это как печать правды. Действительно, у нас есть незаслуженно забытые люди. Живые заботятся о живых, о мертвых же некогда беспокоиться. Я Молодана до войны мало помню. Но много о нем слышал после войны всякого… Но это письмо начисто отметает россказни о его предательстве…
— Спасибо вам за поддержку. Огромное спасибо! — в глазах Жени сверкнули слезы радости.
— Я вам сочувствую, молодые люди. Ведь, как ни странно, бездеятельных, безынициативных, инертных больше на свете, чем отзывчивых…
— О Молодане никто ничего толком не знает. Давайте, в конце концов, все сообща искать оптимальное решение.
— Петр, я лично считаю, что вы на правильном пути. Но почему вы так долго никому не показывали это письмо? Знаю вас, молодых и задиристых: вот мы сами докажем, вот мы сами докопаемся. И лишь почувствовав, что дело нелегкое, пришли в партком. А если бы раньше заглянули, посоветовались, не был бы уворован документ. И прочее и прочее…
— Так вы все знаете?
— Юрий Михайлович, а кто вас информировал? — забросали его вопросами студенты.
— Канцюка всех вас водил за нос. Это он стащил письмо. Это он подговорил хулиганов, чтобы те учинили драку. Отомстил за колбасу и мед, съеденные вами. И одновременно умело сыграл на этом, чтобы свалить с плеч латынь. Сам во всем признался только что.
Удивлению и возгласам не было конца.
Братченко подошел к телефону, набрал номер:
— Винницкий? Зайди ко мне. Сейчас.
Вскоре, запыхавшись, прибежал Вадим. Он молча прошмыгнул мимо Крицы и его друзей.
— Юрий Михайлович, я внимательно слушаю вас.
— Ты знаком с берлинским письмом?
— А-а-а. Я не читал его, но содержание в основном знаю. Это все досужие выдумки Крицы. Он с этим профессором носится как дурак с писаной торбой, — Винницкий бросил презрительный взгляд на Петра.
— Ради своей карьеры ты готов весь мир в ложке воды утопить, — не удержалась Женя.
— Вы слышите, Юрий Михайлович, как обнаглели они…
— Минутку. Не горячись, Вадим. Доложи спокойно, вразумительно.
Винницкий стушевался:
— Я бы не хотел при посторонних…
— А тут все свои. Чужих нет, — настойчиво прозвучал голос Братченко.
— Ну, если так, то… Вениамин Вениаминович дал действиям Крицы достаточно аргументированную политическую оценку. Посоветовал, чтобы я в срочном порядке принял решительные меры. Думаю, он делал это не без совета парткома.
— Конкретно, что он предлагал?
— Самую высшую меру наказания… Исключить из комсомола, из вуза. За такие вещи конечно же не гладят по головке. Ведь так, Юрий Михайлович?
— Ясно. Все ясно!
Братченко дал знать Вадиму, что он его больше не задерживает. И тот с достоинством человека, исполнившего высочайший долг, вышел из кабинета.
Братченко держал в руках письмо Карла Шерринга, не отрывая от него глаз, будто хотел с его помощью осмыслить необычную ситуацию. Затем подошел к студентам, посмотрел им в открытые, чуть растерянные лица и дружелюбно сказал: