Захар печально гладил седые волосы, выбившиеся у Родионовны из-под платка. В эти волнующие минуты встречи он, словно набедокуривший подросток, прижался к старой и молчаливо просил у нее прощения…
— Ну, Захар, Захарушка… Заходи же! — поклонилась ему как сыну, возвратившемуся из далекого тяжелого похода. Надо, чтобы он помылся, переоделся, отдохнул и съел полную миску наваристого борща.
— Спасибо за гостеприимство, Родионовна, — Кочубенко не спеша переступил порог дома, сделал еще три шага и очутился в крошечной, тесной комнатке. Присел на корточки, положил на колени чемодан, открыл его и достал оттуда подарок.
— Это вам, Родионовна. Целый день рыскал по Москве, выбирал-перебирал и нашел: по темному полю зеленые ветки ивы, как ранней весной, — развернул тоненький сверток ткани и положил на старческое плечо — к лицу ли?
— Ну, зачем ты, Захарушка, тратился на меня, дряхлую? Это твоей Тане пригодилось бы…
— Без вести пропала… Нет ее! И Олежку не могу найти, — тяжело вздохнул, нахмурил он брови.
— О боже мой, что делается на белом свете! — всплеснула руками Родионовна. — И ты один как перст? Поэтому и не отзывался. Вот оно что… Понятно. Один человек, смотри, легко переносит несчастье, а другой — на всю жизнь окаменеет…
— Прошу, возьмите, сшейте себе платье. И сразу станете моложе. Ткань не яркая, как раз по вашему возрасту, — убеждал Захар.
— Ну, спасибо, дай бог тебе здоровья. Такой обновы у меня давно уже не было. — Она трогательно держала сверток на ладонях: дескать, и о ней помнят добрые люди. — А мне, скажу тебе, Захар, сегодня уже перед самым утром сон приснился: голубь один раз, второй и третий ударил клювом в стекло. Я и проснулась. Лежу себе и думаю: если птица в окно стучится — быть гостю. Да еще и с дальних мест. А потом взяла сон под сомнение: кто ко мне, забытой богом, прибьется?
— О боге не знаю, Родионовна, никогда с ним не встречался. А вот о себе скажу: посидел немного на вокзале, поразмыслил и айда прямо сюда, к вам, где люди как цветы, а цветы как люди…
— Ишь ты. Спасибо, не забыл моих поучений. Горе искорежило душу, обожгло всего человека, словно дуб молнией, а память ничего не забыла. То-то! — шутя погрозила Родионовна Захару указательным пальцем.
Кочубенко расстегнул воротник рубашки, глубоко, свободно вдохнул домашний дух. Ему на миг показалось, что он студент-первокурсник и вот приехал к матери на каникулы. Присел на старую, расшатанную табуретку.
— Как вам живется, Родионовна?
— Так себе. Старость не красит человека, — присела на низенький стульчик, сплетенный из белой лозы.
— А материально… В деньгах нуждаетесь? Я вам привез немного денег.
— Ну, это уж ты напрасно, Захар… Спасибо за беспокойство, но у меня своих достаточно.
— Солидную пенсию дали?
— Свожу концы с концами…
— Не может быть такого! Я разберусь. Не волнуйтесь. Помогу документы собрать.
— Да шут с ней, с той пенсией… Захарушка, пошли, умоешься с дороги и обедать будем. Сегодня сварила борщ, наш, украинский, натушила картошки. Вроде бы знала, что желанный гость заявится.
— Если можно, дайте мне, пожалуйста, холодной воды. Я на улице вымоюсь до пояса.
— Как пожелаешь, так и делай, родимый. Вот там, в коридоре, за шторой, бери полную цебарку. Прохладная водица. Но, смотри, не простудись.
— Не страшно. Уральские морозы закалили меня.
Захар вынес во двор ведро, снял с себя рубашку, майку, повесил их на дерево. Искоса поглядывал на Родионовну. Знал, что сейчас увидит ее растерянно-испуганный взгляд.
С печалью и болью она смотрела на его обожженную спину, грудь, правый бок в шрамах. Чтобы отвлечь Родионовну от тягостных мыслей, Захар пошутил:
— Я как-то в речке купался. И одна набожная тетушка, увидев мое увечье, перекрестившись, изрекла: «Наполовину грешный, наполовину праведный…»
Вздохнула Родионовна глубоко, как вздыхают матери.
— Горемыка… Мученик ты святой, — прижала к груди сухонькие кулачки и быстро заспешила в комнату. Заскрипела крышкой сундука, прижавшегося в углу, вынула оттуда белый-белый льняной рушник, вышитый красными петухами, вынесла Захару.
— О, это для меня большая честь! Рушник из вашей далекой юности? Не рушник, а целая тебе девичья история…
— Да, сама когда-то пряла, ткала, белила, вышивала, — подала она Захару конец белоснежного полотна, а второй легко придерживала, как и полагается приветливой хозяйке. — Этим рушником вытирались двое… Мой Максим, ушедший на третий день после нашей помолвки в бой с махновцами под Екатеринославом… Только и видела его…