— Знаю, Родионовна, вы — однолюбка…
— А еще вытирался этим рушником Богдан Тимофеевич Молодан, когда попал в окружение к немцам и прятался у меня… Вот как ты… умылся. Потом вытерся красными петухами. И вот, Захарушка, ты третий вытираешься…
— Благодарю, Родионовна. Знаете, у меня действительно силы прибавилось.
— Если бы миром управляли матери — никогда бы не было войны… Они берегли бы своих детей и не убивали чужих. — Родионовна бережно взяла полотенце из Захаровых рук: — Проголодался?
— Чуток…
— Пошли, пошли обедать. Борщ горячий, — сняла с ветки Захарово белье, скомкала. — Выстираю завтра. Свежая рубашка найдется?
— А как же? В чемодане.
Борщ источал запах по всей комнате, щекотал ноздри. Родионовна налила Захару полную миску, а себе плеснула на дно тарелки.
— С дальней дороги мужчине надо плотно поесть, — положила на стол нож и полбуханки, мол, сколько потребуется, столько и режь себе хлеба. А потом подала тушенную с луком картошку. Налила кружку компота, который обычно варила на целую неделю.
— А как здесь Лускань процветает? — спросил Кочубенко, вкладывая в слова что-то свое, лишь ему одному известное.
— Первая скрипка в институте.
— Поддерживает с вами дружеские отношения?
— Куда там! Такой важный да степенный — и не подойти. Однажды встретились в городе, все-таки протянул руку, стал расспрашивать, как поживаю, не болею ли. Вспомнил и о тебе, Захар. С того света, говорит, не возвращаются… А я, словно предчувствовала душой, что ты жив, отвечаю: «Люди приходят с войны и через тридцать лет…»
— Значит, заживо похоронил меня? Он же прекрасно знает, что я осел на Урале. Я ему много писем посылал, чтобы помог Олежку разыскать, а он мне ни на одно не ответил…
— Гляди-ка! О живом человеке говорил как о мертвом…
— У нас с ним свои счеты мирного и военного времени. Лусканя всю жизнь ела поедом зависть, что Молодан видел во мне своего преемника…
— Кстати, Вениамин при нашей единственной встрече и о профессоре вспомнил. Правда, поморщился, вроде у него зубы заболели, и прошептал мне на ухо: «Я знаю, Родионовна, что вы находились в оккупации и укрывали Молодана. Вы темная, неграмотная женщина, с вас взятки гладки. Ученый, к великому сожалению, стал предателем…» Я тут же перекрестила клеветника и сказала: «Пусть вас, лжеца, бог милует. Такое наговариваете страшное на своего учителя… Даже если у меня земля под ногами разверзнется, и тогда не поверю, что Богдан Тимофеевич изменил Родине…»
— Мне студенты написали о Богдане Тимофеевиче. Они разыскивают не только документы, но и людей, хорошо знавших Молодана. Перед великим ученым я низко склоняю голову. Моя научная суматоха ни в какое сравнение не идет с его открытиями. А Молодана, видите ли, замалчивают. Предателем окрестили… Мне все почему-то кажется, что к этому делу Лускань приложил свою руку.
— Были и у меня хлопцы и девчата. Все о профессоре расспрашивали. Я ничегошеньки не утаила о Богдане Тимофеевиче. — Родионовна на минуту задумалась, а потом добавила: — А ты знаешь, это похоже на Вениамина. Ей-ей, похоже!
ВИЛАСЬ ВЕРЕВОЧКА С ДЕТСТВА…
На следующий день Кочубенко бродил по городу, до неузнаваемости изменившемуся. Слонялся долго, пока ноги не заболели. В заднепровских рощах, в тишине решил отдохнуть. Нашел низенький, как огромный гриб, пень, присел на него.
В природе стояла такая звонкая тишина — лист осины не шелохнется. Кочубенко в полудреме закрыл глаза и вдруг почувствовал, как его душа наполняется щемяще-терпкой, еле-еле слышной музыкой: она невесть откуда доносилась и таяла в чистой безоблачной вышине…
Видит Захар свою мать, сидящую посреди двора под развесистым кленом. Она колдует над фасолью: таинственно прячет обе руки в фартук, ловко ногтем раскрывает стручок, и на ладонь выскакивают пестрые гладенькие фасолинки.
— Захарка, слышь, хватит тебе нюни распускать. Все равно не срастется перебитая нога… Бедняжка… Гляди, хоть борщ с курятиной наварим.
— Ма-ама-а! — умоляет Захарка. — Мне с фасолью вкусней, — знает, что мать ему ни за что не поверит.
— С фасолью ему вкусней… Забыл, что уже третий день полный чугунок стоит постного борща? И не притронулся даже. Придется вылить ведь.
— Вот увидишь, я мигом расправлюсь с этим борщом!
— Посмотрю, какой ты герой. Что за Мотря! Курица всего-навсего два зернышка выгребла на поле, так за это надо было ее палкой по ногам!..