— Я обеими руками за реабилитацию имени Богдана Тимофеевича! Собственно, я ради этого и отпуск взял, приехал сюда. А относительно Лусканя… Послушайте, если у всех вас терпения хватит…
…Окоп был тесным, холодным и скользким. Лишь одним он устраивал уставшего, издерганного Лусканя — двухметровой глубиной.
— Растопчут нас фрицы, как лягушат… Воронье досыта поживится! — ворчал он, вытираясь полой халата, когда-то белого, а теперь рыжего от пятен глины.
— Чего ты скулишь, Веня? Терпи! — Захар осторожно раскладывал перед собой бутылки с горючей смесью.
— Везде должен царить разум, а не стихийный порыв… Зачем сорвал врачей и повел их в бой — это же безрассудство…
— По-твоему выходит так: надо было сидеть сложа руки и ожидать, пока танки перемесят с землей нас и раненых в медсанбате… Если бы мы вчера не пришли на помощь солдатам с этими бутылочками, ты бы сегодня не видел солнца… Посмотри на него, какое оно большое и чистое… А так спасли жизнь стольким раненым бойцам.
Лускань углублял свое крыло окопа. От бывалых бойцов он слышал, что в глубоком и узком земляном проходе ничего не страшно — сверху может пройти даже самый тяжелый танк, а ты сидишь на дне цел и невредим.
— Веня, делай, как я. Засунь за пазуху бутылки, как, бывало, в детстве прятали груши из чужого сада… Если вдруг слегка и привалит землей, выкарабкаемся, а тут и «гостинцы» будут при нас. Ведь когда двинут танки, некогда будет думать о подготовке к бою.
Лускань скептически улыбнулся:
— Да ведь так недолго и подорваться на своих же бутылочках. Разобьешь ее неосторожно — и сгоришь раньше, чем немецкий танк. Мои вот здесь, в углу. Накликать на себя беду я не хочу.
— Как говорится, береженого и бог бережет?..
— Танки! — истошно заорал Вениамин.
— Вижу, — спокойно ответил Захар и, как рачительный хозяин, не спеша оглянулся вокруг, проверяя, все ли на своих местах.
Вражеские бронированные машины, похожие на странных черепах, тяжело выползали из-за косогора. С каждой минутой они приближались, гремели гусеницами, поднимая за собой черную пыль.
Команда была дана для всех одна: подпустить танки поближе, чтобы ударить наверняка.
Захар, забыв обо всем на свете, сосредоточенно наблюдал за танками, шевелил губами, отсчитывая каждую секунду. В напряженном ожидании время тянулось очень медленно.
А Вениамин молил-просил бога, хотя и не верил в существование всевышнего, чтобы отодвинулось начало этого адского боя.
Что-то огромное, страшное заскрежетало над их окопом. Обоих окутало едким смрадом и грохотом.
Когда черная ночь отступила от окопа, Захар понял, что их проутюжил танк и присыпало землей.
Высвободился из завала, соображая: как же так — прозевал… С фланга, что ли, подполз, а возможно, с тыла зашел?
Захар, забыв о предосторожности, рывком поднялся во весь рост и увидел, как в метрах пяти от него неуклюже разворачивается скуластая черепаха. Он моментально выхватил из-за пазухи бутылку и бросил ее под гусеницы.
Танк вспыхнул, рванулся, сбивая пламя… Но вдогонку полетела еще одна со смертоносной жидкостью. Взрыв — и вражескую броню охватило яркое пламя.
Захар вернулся в свой обсыпавшийся по краям окоп.
Тем временем выкарабкался из завала Вениамин, которому показалось, что он уже побывал на том свете… Его лихорадило, трясло. Растерянно ползал, искал бутылки с горючей смесью. Их засыпало, а отрывать не было времени. Нащупал винтовку, одну на двоих, чудом уцелевшую, и начал стрелять из нее по броне.
— Брось ты ее! На, возьми из моих запасов! — прохрипел Захар, доставая из-за пазухи бутылку и подавая ее Вениамину. — Недотепа!
Сквозь завесу пыли и дыма Захар заприметил еще один танк. Он ошалело ревел, скрежетал гусеницами, на крутых поворотах вырывал глубокие ухабы, вилял из стороны в сторону, охотясь за солдатами… Впился взглядом в мечущуюся машину, второпях засунул руку за пазуху — обнаружил там одну-единственную бутылку с жидкостью. Оглянулся на Вениамина, как бы спрашивая у него совета: что же им делать дальше, безоружным?