— Мою возьми! Отдаю! На, бери! — часто дыша от волнения, Лускань протянул ему бутылку.
Захар выхватил ее из «щедрых рук», пополз по-пластунски навстречу гитлеровскому танку. А Вениамин — ни шагу с места. Леденящий испуг парализовал его, прижал к земле. Лежал неподвижно ничком.
Кочубенко исчез в огне, пыли и дыму. Левую руку спрятал за спину, зажав в ней «гостинец», а правую с бутылкой поднял над головой. Выжидал удобного момента.
И в эту минуту вражеская пуля дзинькнула о бутылку. Мгновенно вспыхнула жидкость, облив Захару всю правую сторону туловища, задев часть лица. Но не упал он на песок, чтобы погасить на себе пламя, а в порыве гнева пылающим факелом устремился на врага, закованного в броню. Точным движением направил бутылку прямо в лоб чудовищу с крестами.
Земля выскользнула из-под ног Захара, и он шлепнулся навзничь в озерцо дождевой воды, она-то и сбила огонь на полусгоревшей одежде…
И вражеские танки отступили.
Как жалкий трусливый суслик, почувствовав затишье, Лускань чуть-чуть приподнял голову. Перед ним в чаду и гари догорали танки… Ему, в страхе пересидевшему бой, стало стыдно перед Захаром… И он пополз разыскивать его, живого или мертвого.
Поле было усеяно окровавленными, раздавленными гусеницами телами… Кричали раненые, умирая, просили пристрелить их, чтобы не мучиться… По земле удушливо стелилась гарь…
Ползая от окопа к окопу, заглядывая в лица мертвых, он вдруг натолкнулся на обгорелого, покрытого черной копотью человека. Еле-еле опознал в нем Захара… Ни бровей, ни ресниц, лишь крепко сомкнуты веки. Губы потрескались, как на дереве кора…
— Заха… Захар! — звал его Вениамин, тряс его, а сам рыдал от срама, позора, от своей ничтожности… Пригоршней зачерпывал из мутной лужи воду и плескал, плескал на обгоревшее лицо. Стал на колени, забрел в прохладную вязкую грязь и принялся обкладывать илом лицо, грудь, ноги, руки. Все бездыханное тело облепил желтой жижей глины. И ему вдруг показалось, что Захар зашевелился, приоткрыл уста.
Лускань вскочил на ноги, шарахнулся в сторону. Остановился: а что, если Кочубенко заговорит и… обвинит его, Лусканя, в трусости? Расскажет всем-всем на свете о его гадостном, подлом, отвратительном поведении… Не стоит спасать свидетеля своего омерзительного падения. Друг же, видно, на пути в преисподнюю… А мне предначертано судьбой жить. «Жить! Жить!» Удирал от Захара, удирал от самого себя. Бежал, спотыкался, падал. Растянулся во весь рост. Почувствовал — что-то путается в ногах. Присмотрелся: то был зеленый матерчатый ремешок полевой сумки. Он-то и натолкнул его на грешные мысли: «У Захара была кирзовая сумка. Друг носил в ней документы, неоконченную диссертацию…»
Лускань упал на землю и, как уж, пополз по выжженному полю к тому месту, где был их окоп. Суетился, выискивал сумку, хранившую черновик диссертации, черновик будущего счастья…
Выпачканный, измазанный, жалкий — одни глаза хищно сверкали, — Вениамин рыл, разгребал рыхлую землю пальцами. Стал на карачки и, как крот, углублялся в рассыпчатый, комковатый грунт. Не чувствовал, как подламывались ногти, как из-под них сочилась кровь…
И вот наконец показалась долгожданная петля ремешка… Лускань едва не потерял сознание от счастья. Очумело вытянул, высвободил знакомую сумку из земли, загребуще прижал к груди.
И в эту минуту за его спиной прозвучал голос Феди-санитара:
— Еще кого-то привалило? Давай помогу!
Вениамин быстро поднялся на ноги и отскочил, как одичавший пес от добычи. А когда узнал Федюху, растянул тонкие губы в деланной улыбке:
— Бог миловал, никого не контузило. Это мне почудилось, будто из-под земли доносится стон…
Но низенький, верткий санитар выдернул из-за пояса саперную лопатку, присел на корточки, намереваясь прыгнуть на дно полузаваленного окопа. Солдаты говаривали о нем, что он и из-под земли достанет раненого, сквозь ушко иголки пролезет, а все же доставит покалеченного в медсанбат…
— Да подожди ты… Разошелся! Я сам обследую окоп. Ты лучше беги вон туда, к танку! В лощинку. Там мой друг, Захар, лежит. Весь обугленный.
Не теряя ни минуты, Федор, перепрыгивая канавы, помчался в указанном направлении. В лощине он увидел облепленного грязью человека. Приложил к его груди свое чуткое ухо и несколько минут напряженно прислушивался. Схватил холодную руку, пульс, казалось, едва держался на ниточке. Попробовал взвалить на плечи великана, но не осилил. Побежал за помощью к Вениамину.
— Слышь, помоги. Один не подниму. Его еще можно спасти, ведь пульс прослушивается…