Он, долго не раздумывая, включил фары, и свет вмиг ослепил ее. Закрыв ладонями глаза, Майя растерянно отскочила в сторону.
Пружиной выскочив из машины, он одним прыжком достиг девушки, схватил ее в охапку, прижал к груди:
— Наконец-то! Поймал тебя, неуловимую! Я очень соскучился по тебе, Майечка. Очень! Не дразни. Мучаешь меня. Спасибо за телеграмму.
Услышав явно наигранный, но такой все же милый голос Роберта, она белой птицей прильнула к нему. Короткое платье школьных лет, шелестящий, безупречной белизны фартук, простенькая прическа с бантом — все эти атрибуты юности делали ее очень привлекательной.
— Здравствуй! Я и не думала, что ты приедешь. А когда издали заприметила твою машину — так обрадовалась, так обрадовалась.
— Привет, деточка! Ты такая сегодня необычная, аппетитная, — прищелкнул языком.
Майя смутилась:
— Не будь циником. Идем лучше побродим по вечернему лесу. Я, понимаешь, очень люблю бродить, идти наугад, ни у кого не спрашивая дороги.
— Ну что ж, бродить так бродить. Я только выключу фары. Все страны мира экономят свою энергию, и мы не должны отставать.
Темень окутала лес.
— Маюха, видишь, я прилетел к тебе по первому твоему зову…
— Вот ты какой! Женись на мне, а так и разговора быть не может…
— Что я тебе плохого сделал? Майя, ты сейчас как девочка, как шаловливая девчонка. Все во мне перевернула…
— Девушки всегда дурманят голову парням, а потом связывают их по рукам и ногам. Берегись!
— Да, ты права, женщины — хищницы, акулы… Со всеми потрохами проглатывают нашего брата…
— Кто тебе сказал такую чушь? Не твой ли отец?
— Опыт человечества учит меня. А ты, мудрейшая, чего сюда приплелась? — изменил он вдруг тон голоса. — На меня хочешь набросить шлею!
Майя обиженно замолчала. За что, за что она его любит? За ум? За красоту? За эту легкомысленность в обращении с женщинами? Не могла объяснить, не могла себя понять… Неужели любовь — необузданное, стихийное чувство?
— Не ломайся как черствый бублик! — неожиданно грубо подхватил Майю на руки и понес ее подальше от машины.
— Сумасшедший! — вскрикнула, завизжала она и принялась лупить его кулаками.
— Майечка, я же люблю тебя… Ты прекрасно знаешь. За тридевять земель прикатил.
— Отпусти! Не смей!
Изловчившись, вывернулась, вырвалась и кинулась наутек. Но тут же споткнулась, упала. Ухватившись за сухое полуистлевшее дерево, заплакала.
— Нахал! Я обо всем расскажу в институте.
— Да знаю цену твоим угрозам. Язык мелет одно, а голова совсем другое варит.
— Отпусти меня! Я тебя ненавижу! — выплеснула всю свою злость, накопившуюся в груди.
Убедившись, что силой девушку не возьмешь, Роберт выпустил из рук тонкое запястье, устало поднялся на ноги:
— Я сейчас включу фары, и ты посмотришь на свой наряд… Так тебе и поверят дома, что прогуливалась в лесу… — подбирал он язвительно-колкие слова.
Обиженная, униженная, свернувшись в комок, словно перепуганный звереныш, лежала она на траве.
— Ладно, не сердись. Извини меня, дундука… Исправлюсь, — прикинулся невинным теленком, уселся рядом с ней. Погладил растрепанные волосы. Он в таких случаях старался разжалобить, растрогать девичье сердце.
Отчужденно-притихшие оба молча сидели в купели электрического света до полуночи.
— Образумился? Дурь из головы улетучилась? — девушка повернула к нему голову.
Его глаза неподвижно смотрели в звездное небо. На щеках блестели слезы…
— Не надо так, Роби… Слышишь, успокойся! Ты ведь неправ. Никуда я от тебя не денусь. У нас все впереди, — нежно притронулась сухими воспаленными губами к липкому от пота лицу.
И не шевельнулся. Крепко сомкнул глаза.
Жалость, невесть откуда пришедшая, вытеснила из сердца жгучую обиду. Она умоляюще шептала:
— Роби, милый мой, единственный, дорогой, ты же знаешь, что я тебя люблю и буду любить… Но нахальничать… Зачем же? Настанет время, может, даже очень скоро, и я — до кровинки твоя. — И стала нежно покрывать его лицо поцелуями.
И он вдруг растерянно засуетился перед неожиданной девичьей покорностью. Затем рванулся к машине и выключил фары. Черное крыло ночи упало на лес.
РОБЕРТ НЕ РОБЕРТ
Захар Захарович торопился к Федору — побратиму, который спас на фронте ему жизнь. Казалось, целую вечность они не виделись. Изредка друг другу писали письма, а потом умолкали на долгие годы: о чем распространяться, когда, по сути, оба неудачники… Один обгорел, а другой трижды контужен: увечье лишило его улыбки — судорога передергивала, перекашивала все лицо…