— Что вы. Ежедневно заявляется за полночь. Гуляет по-черному. А что ему передать?
— Захар… Кочубенко… Да что с тобой говорить…
Девушка скорчила на лице гримасу, передернула плечами и захлопнула дверь.
Вышел со двора, утопающего в цветах, на улицу. Жаль, первый заход — и неудача. Обернулся, придирчиво осмотрел дом. Окна плотно зашторены.
«Прячешься? Все равно вырву из твоих когтей родного сына. Вырву, чего бы это мне ни стоило. Сутки буду караулить, но встречу его. По-видимому, это он вез меня с вокзала на Поперечную к Родионовне… Его лицо еще тогда мне показалось очень знакомым…»
Голодный, небритый, осунувшийся (так и не пошел к цветочнице переночевать, до утра шатался по городу), мерил шагами асфальт, далеко не уходя от дома Лусканя. От усталости кружилась голова. И лишь после двенадцати ночи увидел «Москвич» кирпичного цвета.
С разгону прыгнул навстречу, остановился на проезжей части, широко распростер руки и замер неподвижным крестом. Машина пронзительно завизжала, полыхнула на Захара светом фар и задрожала всем корпусом от резкого торможения.
— Идиот! Какого хрена лезешь под колеса? Жизнь надоела тебе, что ли? — ругался Роберт. Заглушил мотор, разъяренно выскочил из машины, схватил за грудки чудака, замахнулся кулаком и… узнал дюжего дядьку в шрамах, не так давно щедро уплатившего за услуги транспорта.
— О старина! Чего же ты так неосторожно?.. Черт возьми, от перепуга у меня душа полезла в пятки… Куда тебе надо? Я оттранспортирую! Сам набиваюсь — пустые карманы, ни гроша.
— Да, да, мне на Поперечную… Туда же, помнишь? — у Захара дрожали колени, не мог втиснуться в машину.
И вдруг Кочубенко потерял дар речи. В горле пересохло — нельзя языком шевельнуть.
Роберт завел мотор и начал осторожно выруливать, поворачивать в город. Потом взревела машина и понеслась во всю прыть по центральному проспекту. Петляла улочками, выбралась на периферию. На глубоких ухабах подбросило Захара вверх, он стукнулся головой о потолок машины и будто проснулся…
— Останови! — положил руку на плечо Роберта.
— Старина, тебе дальше, за поворотом. Я же хорошо помню…
— Уже приехали… Ну вот, наконец мы и встретились. Здравствуй, Олежка! Сын мой дорогой… Я твой отец… Да, да, я твой отец. Не смотри на меня странными глазами. Я не сумасшедший. Нормальный человек. Волнуюсь я… Очень волнуюсь! Вряд ли ты меня сейчас поймешь. Теперь-то я вижу: ты — копия мама. Твоя мать — Таня, моя любимая жена. — Хотелось за одну секунду обо всем рассказать. Говорил сумбурно, сбивчиво, охрипшим, сдавленным голосом.
Роберт включил в салоне лампочку, отъехал на обочину и удивленными глазами рассматривал своего пассажира:
— Старик, во-первых, я не Олег. Ты обознался. Во-вторых, у меня есть родной отец, которым я очень дорожу. Менять его пока не собираюсь. Ты сел не на тот поезд. Тебе в больницу надо, к невропатологу. Денег не нужно, освободи машину. Мне некогда. Я устал, пора спать. Позднее время.
Захар Захарович достал из кармана платок, вытер непрошеные слезы и уже спокойнее заговорил:
— Я тебя очень прошу: не спеши, выслушай меня внимательно, до конца. Я ушел на фронт. Ты, малютка, остался с мамой. Она погибла, а тебя, наверное, подобрали люди…
Вениамин Лускань после войны разыскал тебя, усыновил. Изменил фамилию, имя. Да и никому не признался, что ты мой сын. В твоих жилах течет моя кровь… Я клянусь тебе! Ты — копия матери. Вот у меня фотография. Посмотри!
Роберт холодно созерцал человека в красно-синих шрамах, который ни с того ни с сего набивается к нему в отцы. Начал как бы от нечего делать, снисходительно разглагольствовать.
— Не надо мне никакой фотографии, — отвел в сторону руку Захара. — Может быть, я и похож на ту женщину. В жизни всякое случается. Я о другом: отцом считается не тот, кто дал жизнь ребенку, а тот, кто вырастил, воспитал его. Детям безразлично, кто их родил, кто их уворовал, лишь бы они были счастливы. Я никогда не чувствовал, что у меня с Вениамином Вениаминовичем Лусканем разная кровь. Он меня никогда не попрекнул, что я приемный… Даже намека не было. Другого, самозваного отца, я не хочу. Он мне просто не нужен.
— Ты — моя плоть и кровь… Я не виноват, что в войну потерял тебя. Я тебя искал, искал годами и не знал, что мой бывший друг, а ныне ярый враг, тайно присвоил тебя, как простую вещь. Даже имя твое изменил, фамилию тоже… Может, не знал, что ты мой сын? Неправда! Я написал Лусканю много писем, в которых просил его помочь мне разыскать тебя, сынок. Но он, подлый, отмалчивался. Ни одним словом не отозвался. Преступник никогда не считает себя преступником.