Весь мир отвернулся от него, Лусканя… Лишь металлические мартышки развлекали его. Но когда прищелкивали красными язычками, ему казалось, что они передразнивают его, и он готов был растоптать их ногами.
Время от времени бежал на кухню, открывал холодильник, хватал бутылку и прямо из горлышка пил коньяк, водку или пиво, что попадалось под руку… Утолял жгучую жажду.
Все раздражало, мозолило глаза. Бродил по комнатам, выискивал, на чем бы сорвать свою злость… Сильно задел плечом мудрый немецкий механизм, но вспомнил, что он включен в электросеть… Замыкание — и его может ударить током. Отскочил к противоположной стене: «Береженого и бог бережет…» Нет, его не так-то легко взять костлявой смерти… Он еще не раз даст ей в зубы.
Взгляд скользнул по ковру. Много на нем натыкано различных безделушек, и среди них — новенькое охотничье ружьишко. Подарок. Ни разу из него так и не выстрелил. Висит заряженное, хотя и не положено. На всякий пожарный случай — от бандитов, воров… Двустволочка — блеск! Жадно схватил ее, переломил надвое: виднеются два заряда. Вынул их, рассматривая, перебрасывая из руки в руку.
Плотно зашторил окна, включил свет — на улице уже вечерело. А Лускань все не мог найти себе места. Снова взял ружье, загнал на место патроны, взвел курок и прижал холодный приклад к потному плечу. Увидел над мушкой кривляку-мартышку. И сам того не заметил, как палец спустил курок — шарахнул выстрел… Часы — многолетняя неизменная забава Лусканя — разлетелись вдребезги…
Вырвался из удушливой гари в коридор, закрыл за собой дверь. Там, в комнате, остались все его терзания. Прижал к себе двустволку — в эти минуты она стала роднее родных… Доверчиво смотрела на него черными круглыми глазничками дул… Ведь остался еще один заряд. Поглаживал ее как живое существо. Бросил на нее взгляд сверху вниз: курок почти на уровне голени. Его можно нажать пальцем ноги… И баста! Долго не решался. Жаль прощаться с жизнью…
Только среди ночи, когда город уже спал, раздался второй и последний выстрел…
ЖЕЛАННАЯ НАХОДКА
Почти весь медицинский институт высыпал на перрон встречать берлинского гостя, Карла Шерринга. Бурлила, шумела толпа.
Женя нетерпеливо поглядывала на миниатюрные часики, прижимая к груди целый сноп цветов. Ей верилось и не верилось, что этому немцу суждено было вырвать из плена дедушку. Карл Шерринг — человек, на руках которого умер профессор. Живой свидетель последних, мученических минут жизни Молодана. Руки Карла касались дедушкиных рук. Глаза Карла навсегда запечатлели его черты…
Впереди всех стояли Братченко, Крица, Кочубенко, внучка ученого, оба Ковшова, сын и отец, Родионовна, Тополенко…
Юрий Михайлович посоветовал старшему Ковшову первым поздороваться с Шеррингом. Как-никак, старые знакомые, вместе делили горький хлеб…
— Интересно, узнаю ли я Карла? Ведь столько лет прошло с тех пор…
— А он тебя, отец? Вряд ли…
Виталий топтался за спиной у отца. На побледневшем лице — печать возбуждения и растерянности. В глазах отражались осаждавшие его мысли: ведь он — занесенное бурей семя с того германского края, откуда приезжает Шерринг… Но только семя, проросшее здесь, в этой русской земле… Здесь его настоящий отец, здесь его институт, друзья, любимая. Другого края он сызмала не знает и знать не хочет. Он любит Черное море, Крым, горы…
Люда все время опекала своего «рыжика», пытаясь отвлечь его от навязчивых размышлений. И сейчас прижималась щекой к его плечу, ласково улыбалась, заглядывала Виталию в глаза, словно убеждала: «Ты не волнуйся, я ведь с тобой».
Поезд как-то уж очень медленно подползал к перрону, устало пыхтел и наконец остановился. Из вагонов повалил народ, растекаясь в разные стороны. Из седьмого не торопясь последним вышел высокий худощавый мужчина лет семидесяти. В легком дорожном плаще, в синем берете. На переносице большие дымчатые очки. Остановился. Осмотрелся. По всей вероятности, хотел сориентироваться, где же тот, кто его должен был встречать.
— Он! Он! — невольно вскрикнул старый Ковшов и быстро устремился навстречу Карлу.
Шерринг снял очки, словно они ему мешали в этот момент, положил их в карман. Улыбнулся глазами, понимающе закивал, увидев старичка, бежавшего ему навстречу.
— Сколько лет, сколько зим! Здравствуй, Карл! А ты, брат, мало изменился. Такой же подтянутый, в спортивной форме. Я — Ковшов! Ковшов! Узнаешь? — протянул руки вперед.