Немецкий гость не торопясь поставил на асфальт свой чемоданчик и застыл: какое-то мгновенье изучал знакомое и незнакомое лицо, а потом будто опомнился:
— О, майн гот! Ков… Ковшов? Дворник Гаусгофера… Учитель… Откуда ты взялся? Как же, как же не узнать тебя, геноссэ…
И они, уже ничего не говоря друг другу, порывисто обнялись.
— Не сон ли это, друг Карл? Скажи мне, геноссэ. Гора с горой не сходится, а люди, видишь… — Перед Шеррингом стоял низенький, поджарый Ковшов. — Русский язык знаешь?
— Еще бы! Вы научили… И проучили… Гитлер нас, простаков, одурачил, погнал на бойню… Слава богу, точнее, слава России, обошлось… Мы теперь братья, геноссэ!
— Я искренне рад нашей встрече!
— О, майн гот! Мне также очень приятно видеть тебя здоровым. Честно! Я часто вспоминал тебя. Очень часто. Ты, по сути дела, вдохновил меня своей стойкостью. Иначе у меня не хватило бы сил выкрасть профессора Молодана…
Из-за спины гостя выглянула Женя.
— Наша земля дарит вам самые красивые цветы! — сказала она, имея в виду что-то свое. А потом добавила: — Низкий поклон вам за дедушку.
— О, майн гот! Такие великолепные… Данке. Данке!
— Но, друг Карл, я хочу познакомить тебя с моим сыном. Прошу, внимательно присмотрись к нему. Кого он тебе напоминает? — Ковшов взял Виталия за плечи, прижал к себе, шепнув на ухо: «Не вешай нос!»
Карл сосредоточенно всматривался в рыжеволосого юношу.
— Нет, не узнаю. Одно вижу: он на тебя, Ковшов, непохож.
Виталий краснел, робел, смущался перед Шеррингом, низко опустив голову.
— Ты, Карл, помнишь сынишку Гаусгофера? С ним ты часто играл, носил его на руках…
— О-о-о-о! Майн гот… Майн гот! — Берлинец был шокирован этой неожиданной встречей. Обескураженно рассматривал Виталия: — Значит, и ты наш?.. Наш! Молодец! Здорово! Здорово! — похлопал парня по плечу. Затем, обнявшись втроем, не обращая ни на кого внимания, они крепко расцеловались.
Карл извинился перед присутствующими за минутную слабость, вытер носовым платком влажные глаза и вынул из кармана три распечатанных потертых конверта:
— Теперь прошу познакомить меня с нарушителем моего покоя, Крицей, — добродушно улыбнулся, прощупывая глазами толпу.
— Вот он, неугомонный… Подойди, Петя, ближе! — Ковшов-старший махнул рукой.
— Последнее время я сильно болел. Дает себя знать контузия. Откровенно говоря, боялся пускаться в далекий путь. Но твое упорство, геноссэ, позвало меня в дорогу. — Шерринг крепко пожал Петру руку.
Подошел к Шеррингу и Юрий Михайлович Братченко, отрекомендовался гостю:
— Я представитель парткома мединститута. Спасибо за Молодана… А пока что вам нужно с дороги отдохнуть, и завтра возьмемся за намеченное дело. Согласны, товарищ Шерринг?
— Не возражаю.
На следующий день кавалькада «мобилизованных» институтских машин со студентами и преподавателями отправилась в Новомосковский лес. Он показался Карлу бескрайним и незнакомым. Создавалось впечатление, что он никогда здесь и не был. Углублялись в густые заросли и возвращались, боясь заблудиться. Карл силился вспомнить хоть какую-нибудь примету и не мог. Время было трагическое, тревожное — некогда было присматриваться, запоминать места.
Кое-что все-таки всплыло в памяти. Помнится, когда профессору стало совсем плохо, попросил водителя остановить машину у крутого поворота. Он, Карл, взвалил ученого себе на спину и побрел наугад в лес. Пробирался колючими зарослями, пока не наткнулся на маленькую полянку, посреди которой рос большой ветвистый дуб. Слева виднелось крохотное озерцо, из которого носил воду немощному профессору. Под этим деревом и похоронил его. Бутылку с предсмертной запиской ученого опустил в дупло дуба: может, кто-нибудь когда-то найдет и прочтет…
Привезли хозяина владений — лесничего. Решили с ним посоветоваться. Ведь он знает здесь каждое дерево, каждую ложбинку, тропинку, бугорок.
— Сложное задание. Очень сложное! — почесал подбородок суровый на вид мужчина. — Если бы земля раскрыла все свои тайны — мы бы озолотились… — Лесничий умолк, призадумался. — Говорите, дуплистое дерево… Его могла свалить буря. Мог наш брат выбраковать на дрова. Да и молния могла расколоть. Советую вам обшарить пни. Если и это не поможет — пиши пропало…
— Обшарим пни! — прозвучал твердый голос Братченко.
— Облава на пни! — бросил кто-то в шутку.
Новомосковское урочище никогда не знало такого нашествия студентов. Они галдели, перекликались. Все дальше и дальше углублялись в лес. Буквально прощупывая руками каждое дерево, обследовали старые и свежие пни…