Нашла его, крохотулю, Мотрона Мотрушиха в коровнике среди телят. Пришла утром поить молоком сосунков и увидела: что-то шевелится в соломе… Всмотрелась и оторопела от удивления.
— Боже, дитя… — Всплеснув руками, мигом позвала доярок.
Прибежали подруги, окружили подкидыша.
— Кукушка из соседнего села свое яичко подложила в чужое гнездышко…
— Забирай, Мотя, детеныша. Если хочешь знать, он тебе самим богом послан, — загалдели женщины.
Худой-худющий, пучеглазенький пацаненок вроде бы улыбнулся Мотрушихе. Она склонилась над ним, широко расставив руки, словно птица крылья, оберегающая от бодливых телят.
— Люди добрые, да ведь сынок узнал меня…
— Ластится к матери, — вытирали бабы слезы.
— Бери, Мотя, первые пеленки! — Доярки сдернули со своих голов белые чистые платочки, косынки и отдали Мотрушихе.
Она растерялась, но кое-как спеленала мальчонку, прижала к сердцу и побежала в сельсовет. Запыхавшись, перешагнула порог:
— Кононович, ты секретарь… Я сегодня сынка… нашла. Убедительно прошу сделать на моего Левка документ.
— Погоди, погоди, на какого это Левка?
— Ну, подкидыш… В телятнике…
— Подкидыш, говоришь?
— Покорнейше прошу, оформи бумагу… Малютка голодный, есть хочет…
— Э, перепелушка, не торопись. Необходимо разобраться, что это за ребенок. Все нужно по закону, — прищурив глаза, погрозил он ей указательным пальцем.
— Кононович, хотя ты у нас и власть, достанется тебе от меня по самое первое число… Грудному младенцу молоко нужно, а не твои законы!
— А у тебя оно есть?
— Коровьим молоком выпою… Ты хоть эту истину можешь усвоить? Запиши мальчика на меня — и баста!
Думал, размышлял секретарь и наконец сдался. Молча достал с полки книгу регистрации.
— Понимаю тебя, Мотя. Хочешь в свои сорок семь лет заиметь утеху? Так тому и быть: возьму грех на душу, незаконно запишу мальца на тебя.
— Дай тебе бог здоровья, Кононович! — от радости вскрикнула Мотрушиха. — Век доброты твоей не забуду. Пиши, пожалуйста: «Левко Левкович Даруга». Имя, отчество и фамилию, скажу по секрету, я выбрала, пока бежала сюда. Боюсь, чтобы уже никто и никогда не разыскал ребенка. Отныне он мой, мой, мой! — Слезы невольно брызнули из глаз Мотроны.
Да, да, теперь у нее есть сын, сыночек. Кровный. Родной. Узаконенный. И она его никому ни за что не отдаст. Сегодня принесет в свою пустую хату… Чье-то горе стало ее счастьем. Пусть! А что? Может, ей так предначертано судьбой?..
Левко рос как на дрожжах.
Крутой разлет бровей, а очи черные, будто вороново крыло. Непокорные волосы курчавились, падали на высокий лоб. Стал крепок в плечах, ладен фигурой Левко. Уже и черные усики начали пробиваться над верхней губой.
И способностями природа не обделила его. Задачи по математике щелкал как орехи. Вырезал фигурки из дерева, стихи сочинял и посвящал их все ей, единственной, Лиде.
Гордилась Мотрона своим сыном, но предчувствовала, что в скором времени завистливые людишки постараются, откроют Левку глаза. Скажут: «У тебя мать не родная — мачеха… У тебя и кровь-то с ней разная… Ты вон красив, умен, а она забита и неграмотна…»
Мотрушиха думала, гадала, как ей быть, и решила наконец, что, когда сын окончит десятилетку, тогда только от нее самой и услышит историю своего появления в ее доме. Поведает ему и о том, как тяжело ей было воспитывать его, сколько хлопот, огорчений, боли доставил он ей. Но она не сетует на свою судьбу, та отмерила ей материнского счастья с лихвой.
Переживала, грустила втайне. Как-то под настроение рассказала Левку комическую и вместе с тем трагическую притчу, вкладывая в нее свой глубокий смысл.
— Выискалась у меня своевольная курица: все лето без удержу квохчет. Яиц под ней нет, а она знай себе дремлет в гнезде, будто высиживает цыплят. Стоило к ней приблизиться, как распускала крылья, прицеливалась ущипнуть острым клювом.
Я посмеялась над усердницей: положила под нее одно-единственное утиное яйцо… И вылупился «желтый одуванчик». Наседка горделиво вывела утенка во двор. Суетилась возле него, кудахтала, зовя к себе, пыталась оградить чадо от лужицы… Но утенок не понимал ее языка, не слушался громкого голоса — плавал, плескался, нырял.
Я наблюдала за встревоженной курицей: ее поражало то обстоятельство, что она, видите ли, три года подряд высиживала цыплят-пушинок. Они послушно бегали за ней, куда бы она ни шла. Ловила кузнечиков и по очереди кормила каждого, чтобы не обижались. Когда накрапывал дождь, цыплята жалобно пищали, забираясь под ее крылья. Она, мать, была для них кормилицей, защитой, была милее и дороже всего на свете. А этот выродок самоуверенный. Вода для него — высшее блаженство. В воде он не мерзнет, а чувствует себя даже лучше, чем на суше…