Через полгода Бленько возвратился в Крутояровку одетый в полицейскую форму. На переносице позолоченные очки, улыбка до ушей. Резко выбрасывал вперед правую руку и браво орал: «Хайль Гитлер!» — при этом со звоном прищелкивал каблуками. Заглянул к Левку Даруге и, напыжившись, между прочим пригрозил: «Теперь вы мои беленькие овцы. Я вас всех под нулевочку…» — и небрежно похлопал рукой по пистолету.
Эрих Тульпе несколько колебался: брать прилежного полицая себе в помощники или повременить. Стоило бы выждать, глубже ковырнуться в его душе, испытать делом. Срочно вызвал Бленька к себе.
Через несколько минут Вовця ни живой ни мертвый застыл перед комендантом. В глазах испуг, покорность и рабская угодливость.
Эрих медленно расшнуровал на левой ноге ботинок, разулся, снял носок и принялся чесать пятку. Зуд преследовал его с детства. Врачи-дерматологи не могли толком определить, откуда берется эта чесотка.
Случалось, что на фронте он, офицер великой Германии Эрих Тульпе, из-за этой чертовщины готов был наложить на себя руки… Скрежетал зубами, не находил себе места — так хотелось забраться рукой в сапог и хоть один раз царапнуть пятку…
Приходилось претерпевать унижение: перед вышестоящими офицерами нижайше извинялся и бежал в кусты, разувался и до крови раздирал кожу. Все смотрели на него как на придурка… И Тульпе мысленно просил бога смилостивиться над ним, ниспослать легонькое ранение, чтобы его комиссовали и направили в тыл комендантом.
И бог внял просьбе Эриха: осколком снаряда ему выжгло правый глаз… После длительного лечения начал писать рапорты самым влиятельным чинам, чтобы отдали ему навеки Крутояровку, бывшую вотчину деда, ведь он, Тульпе, верноподданно проливал кровь за великие идеалы фюрера — и просьбу учли…
Комендант выпрямил босую ногу, удобнее устроил ее на стуле, чтобы сподручнее было чесать пятку, и смотрел на окаменевшего Бленька: сообразит ли полицай, зачем его позвал к себе?
— Ты есть человьек карош. Я вижью тебья насквозь, — Эрих еле-еле улыбнулся.
— Яволь! — выпалил Вовця единственное слово, которое запомнилось на уроках немецкого языка.
— О, ты знаешь мой родной… Отшень карашо!
— Яволь! — Бленько растерянно заерзал на пороге.
— Ты мой помощьник. Понималь? — Тульпе тыкал указательным пальцем на голую пятку. — Менья нужно ляскать…
Вовця покорно упал на колени.
— Ком зи гер, ком зи гер… О-о-о, я не думаль, что ты такой послушнай…
Вовця благоговейно растопырил пальцы, но сразу же отдернул их, вспомнив, что следует сначала вымыть свои руки. Вынул из кармана старательно выглаженный, вчетверо сложенный носовой платок, развернул его и начал тщательно протирать ладони.
Затем он трепетно-боязливо притронулся к пятке и принялся в горячих ладонях согревать, дышать на нее. Массировал, как заправский спец.
Ни комендант, пришедший в умиление, ни усердный Бленько не знали, не ведали, что за их гадостным лицедейством наблюдает Даруга, давший сам себе твердую клятву уничтожить, может быть даже ценой собственной жизни, новоявленного хозяина Крутояровки.
Под прикрытием темноты Левко, как рысь, ловко забрался на ветки осокоря и оттуда выслеживал свою добычу. Сквозь открытую, небрежно зашторенную форточку он увидел, как предатель Бленько выполняет дурашливые прихоти завоевателя.
Не долго раздумывая, юноша вынул из-за пазухи две гранаты (он всегда носил их с собой). Мигом вставил запалы: артиллеристы научили его этой манипуляции. Изловчился и швырнул их точно в распахнутую форточку. Глухой взрыв потряс школу.
Левко спрыгнул с дерева прямо на землю, но неудачно: подвернул ногу… Падал, поднимался и снова бежал. Его сопровождал собачий лай.
Очутился на околице села. Впереди луга, рощицы, безлюдье, Остановился. Отдышался. Прислушался: там, в центре, возле школы, галдеж, ругань полицаев, стрельба… Зарычали мотоциклы: видимо, начиналась погоня за преступником.
Крутояровку схватила в клещи облава. Полиция перетряхивала каждую семью, прочесывала дворы, сады, огороды, шарила в погребах, колодцах, на чердаках, ощупывала с головы до ног детей, стариков, женщин — искала злодея, а заодно и оружие.
Даруга немножко остыл и стал себя успокаивать: «Не пори горячку. Кто видел, что именно ты покушался на жизнь Эриха Тульпе? Никто. Тогда скажи, зачем же ты очертя голову улепетываешь? Значит, виноват. В этой дурацкой ситуации ты должен сидеть в хате, а не шляться здесь, на пустыре… Какой же выход? Немедленно вернуться домой! Как ни в чем не бывало заниматься своими делами. И ни тени подозрения…»