— Самоотвод можно? — вскочил Даруга с места. — Я молод, неопытен. Мне еще надо учиться да учиться. Неспособен я! Дайте любую работу, но не руководящую…
— Мне тоже не приходилось в начальстве ходить, а наш первый секретарь, Скороход, вызвал к себе в кабинет и сказал: «Не умеешь — научим, не хочешь — заставим, сам видишь, с кадрами туго…» — оборвал его Крихта.
— Павел Свиридович, никуда Левко от нас не денется. Урезоним! Предоставьте, пожалуйста, слово моему достопочтенному мужу, — пробасила Устинья.
В хате грохнул хохот одобрения.
Сухонькая головка, узкоплечий, похожий на подростка. Большие светлые, печально-умные, по-детски чистые глаза. Неторопливо прокашлялся в пригоршню и охрипшим голосом проскрипел:
— Я целиком и полностью поддерживаю свою Устинью… — и поперхнулся.
Снова покатился хохот, аж хата загудела.
— Да разве сможешь ты такую бабу-гору удержать? — бросил едкие слова Забара.
— Извините… Мне хотелось сказать, что я целиком и полностью разделяю мнение своей драгоценной Устиньюшки… Она у меня будь здоров башковитая — на весь колхоз хватит ее ума. Скажу тебе, Левко, не бойся, у нас есть чем пахать, сеять.
— Откуда у тебя машины, Покотько? Уворовал, что ли? — Забара удивленно посмотрел на главбуха.
— Зачем красть? Мы с Устиньюшкой, будучи в оккупации, взяли ночью да и закопали один трактор. Там, в степи, у посадки. Еле столкнули его в яму. Сверху присыпали землей. Весной натыкал в грунт вербовых кольев, и молодые побеги замаскировали бугор.
Жгуру начала точить неуверенность. И он решился подать свой голос:
— Дорогие мои односельчане! — Высоко поднял над головами руку, держа между большим пальцем и мизинцем вчетверо сложенную, замусоленную бумаженцию. — Я считаю своим долгом отчитаться перед вами об эвакуированном стаде овец. Пусть люди слышат и знают, куда девалось общественное добро. Вот, пожалуйста, подлинный документ с подписями, с печатью: сдал овечек на мясо нашей доблестной армии.
— Толково распорядился! — послышались голоса.
— Знаем, подмазывается к собранию, — брякнул кто-то.
— Есть предложение эту информацию принять к сведению, — Павел Свиридович тихонько спустил на тормозах лобовую атаку Жгуры.
— Ну что ж, переходим к голосованию. — Семен Силович назвал первым Левка Левковича Даругу. — Кто за эту кандидатуру, прошу поднять руки. Василек, ну-ка займись подсчетом голосов. Не опускайте. Кто против, кто воздержался?.. Вторым претендентом назван Григорий Авксентьевич Жгура. Прошу голосовать.
Бурлил, шумел народ.
— Так… Где запропастился наш юный счетовод? Ага, вот… Сколько, Василек, набралось голосов за Даругу?
— Семьдесят пять!
— Спасибо. А за Жгуру?
— Тоже семьдесят пять…
— Гу-гу-у-у-у, — загудела хата.
Жгура чуть не подскочил от радости. Половина крутояровцев за него! Чудесно… Не ожидал… Попал в цель шлакоблоками… Ах, черт возьми, одного-единственного голоса не хватило — и была бы победа. Интересно знать: за кого теща Марьяна потянула руку?
Забара важно поднялся, возбужденно вертя головой. По нему было видно, что он удовлетворен ходом собрания. Под занавес взял бразды в свои руки, не доверяя Крихте:
— Землячки, не горячитесь. Тут арифметика довольно простая. Сколько человек прибыло на собрание? Список регистрации есть?
— А как же, вот он, читайте, изучайте, — высунулся из толпы Покотько. — Докладываю: сто пятьдесят одна душа присутствует.
— Очевидно, кто-то воздержался, — Семен Силович развел руками.
— Да, это я, — в черном кашемировом платке, как монахиня, стояла на лежанке во весь рост Евгения-шапочница. — Я долго колебалась, не решалась… А теперь, когда вижу, что только от меня зависит, кому стать председателем колхоза, буду голосовать. Григорий мой не способен… Это я вам искренне говорю! А из Даруги получится дельный хозяин! Вот вам и весь мой сказ, — Жгуриха победоносно подняла вверх морщинистую руку за Левка.
Григория бросило в жар, потом в холод. До крови закусил губы. Еле хватило сил вырваться из тисков толпы. И поплелся он куда глаза глядят. Брел сугробами, проваливался до пояса. А перед глазами неотступно торчала черная фигура матери…